— У вас удивительная память на анатомические детали, — замечает он в какой-то момент, откладывая ручку и глядя на меня с тем выражением лица, которое я затрудняюсь однозначно назвать — то ли профессиональным восхищением, то ли чем-то более личным. — Вы помните расположение спаек у этой пациентки лучше, чем я помню собственное расписание на неделю.
— Пятнадцать лет практики оставляют свой след, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя от его пристального взгляда внутри у меня снова разгорается тепло, которое я так упорно стараюсь держать под контролем с той самой ночи в раздевалке.
— Расскажите мне о них как-нибудь, — говорит он неожиданно, и в его голосе звучит нечто, выходящее за рамки простого профессионального любопытства. — О всех этих пятнадцати годах. Просто интересно.
Я не отвечаю сразу, чувствуя, как этот простой вопрос ставит меня в неловкое положение — между желанием сохранить дистанцию и не менее сильным желанием наконец рассказать кому-то о годах, которые складывались из бесконечных дежурств, бессонных ночей и тихой, никем не замеченной гордости за каждую спасённую жизнь.
— Может быть, — говорю я уклончиво, и он, к моему удивлению, не настаивает, лишь коротко кивает и возвращается к снимкам, будто понимает, что торопить меня сейчас было бы неверным шагом.
Дома в эти дни я почти не бываю — операция назначена на субботу, и все свободные часы уходят на подготовку, консультации с коллегами из смежных отделений, повторное изучение истории болезни Валентины Петровны в поисках любой детали, которая могла бы повлиять на исход. Тёма встречает меня по вечерам с укором во взгляде, который дети умеют демонстрировать лучше любых слов, а Соня, напротив, проявляет неожиданную заботу — сама разогревает ужин, следит, чтобы младший брат сделал уроки, будто чувствует, что матери в эти дни нужна поддержка больше, чем контроль.
— Ты опять с этим новым начальником весь день провозилась? — спрашивает Тёма за ужином в пятницу, ковыряя вилкой в тарелке с тем видом, каким девятилетние дети демонстрируют своё неодобрение взрослых решений.
— У нас сложная пациентка, солнышко, — говорю я, садясь рядом и обнимая его за плечи. — Ей нужна помощь, и мы с Максимом Андреевичем вместе думаем, как лучше её вылечить.
— А раньше ты говорила, что он ничего не понимает в хирургии, — замечает Соня с проницательностью, которая всегда застаёт меня врасплох в самый неподходящий момент.
— Раньше я плохо его знала, — отвечаю я честно, и это признание удивляет меня саму не меньше, чем, судя по лицу, удивляет дочь.
— Значит, теперь вы уже не ссоритесь? — спрашивает Тёма с той детской прямотой, что не признаёт полутонов.
— Иногда всё ещё спорим, — говорю я, — но по-другому. Не потому что хотим победить друг друга, а потому что хотим найти лучшее решение вместе.
Соня смотрит на меня чуть дольше обычного, и в её взгляде я снова читаю тот самый недосказанный недетский вопрос, который она поднимала неделю назад, — вопрос о том, есть ли в моей жизни место для чего-то большего, чем работа и материнство, — но в этот раз она снова не произносит его вслух, лишь коротко улыбается и меняет тему разговора на предстоящую школьную олимпиаду.