— Значит, и в этот раз справитесь, — говорит она с той верой, что иногда значит для исхода лечения не меньше, чем самая точная диагностика, и я вижу, как Максим, стоящий рядом, слушает этот короткий обмен репликами с новым, внимательным интересом, будто впервые понимает, что доверие пациентов — это не абстрактная статистика из отчётов, а живая, накопленная годами связь между врачом и теми, кого он лечил.
Следующие три дня превращаются в череду совместных консилиумов, ночных обсуждений над снимками и осторожных, выверенных до миллиметра решений о том, когда оперировать и стоит ли рисковать повторным вмешательством при таком количестве спаек. Мы работаем бок о бок с утра до позднего вечера, обмениваясь мнениями так часто и так интенсивно, что постепенно прежняя настороженность между нами начинает уступать место чему-то более похожему на привычное, слаженное партнёрство.
— Если мы пойдём открытым доступом, — говорит Максим на второй день, склонившись над снимками рядом со мной в ординаторской, так близко, что я чувствую тепло его плеча, — риск дополнительной травматизации будет выше, учитывая её возраст и состояние тканей после предыдущих операций.
— Согласна, — говорю я, — но при таком количестве спаек лапароскопия рискует затянуться настолько, что общий наркоз станет опаснее самой операции.
— Тогда, может быть, комбинированный подход, — предлагает он, и в его голосе звучит нечто новое — не настойчивость человека, отстаивающего свой протокол любой ценой, а искренняя готовность искать компромисс. — Начинаем лапароскопически, оцениваем степень спаечного процесса, и если понимаем, что визуализация недостаточна, переходим на открытый доступ без промедления.
Я смотрю на него, и впервые за всё время нашего знакомства не нахожу в его предложении ни единого повода для спора.
— Это разумно, — говорю я, и по тому, как удивление на секунду мелькает в его глазах, понимаю, что он тоже не ожидал от меня такого лёгкого согласия.
— Не думал, что доживу до дня, когда вы согласитесь со мной без боя, — говорит он с лёгкой, почти незаметной усмешкой.
— Я не спорю ради спора, Максим Андреевич, — отвечаю я, позволяя себе в кои-то веки лёгкую ответную улыбку. — Я спорю, когда считаю метод неверным. А в этом случае вы предлагаете именно то, что предложила бы я сама, если бы додумалась чуть раньше вас.
Он смотрит на меня чуть дольше, чем требует обычный рабочий разговор, в этом взгляде я улавливаю уже знакомое электричество, которое мы оба последние дни старательно прячем за профессиональной сосредоточенностью на общем деле.
Мы засиживаемся над снимками до позднего вечера, обсуждая мельчайшие детали предстоящей операции — где именно проходят основные сосуды, насколько плотно спаяны петли кишечника, какой инструмент лучше подойдёт для минимизации кровопотери в наиболее сложном участке, — и в этом методичном, почти ритуальном разборе будущего вмешательства я нахожу неожиданное удовольствие, какого не испытывала уже давно: удовольствие от того, что собеседник не просто слушает, но действительно слышит, дополняет мою мысль своей, а не спорит из принципа.