Уже засыпая, я ловлю себя на мысли, что весь сегодняшний день, при всей его нарочитой холодности между нами, был устроен вокруг одного простого факта: мы оба, вопреки всем усилиям, ни на минуту не переставали думать друг о друге. И это осознание, вместо того чтобы напугать меня ещё больше, приносит странное, непрошеное спокойствие — будто часть меня наконец перестала бороться с очевидным.
Последней мыслью перед тем, как сон всё же забирает меня, оказывается странное, почти детское любопытство: что будет завтра, когда наступит новый рабочий день и нам снова придётся сидеть рядом за одним столом, изображая профессиональную сдержанность перед всем коллективом, который, судя по всему, уже давно перестал в неё верить.
Глава 9.
Пациентка Валентина Петровна поступает в четверг вечером с диагнозом, который на первый взгляд кажется рутинным, а на деле оборачивается редким клиническим ребусом, что заставляет забыть обо всех прежних разногласиях ради простой необходимости сохранить человеку жизнь. Шестьдесят восемь лет, множественные спайки после трёх предыдущих операций, подозрение на кишечную непроходимость, осложнённую скрытым внутренним кровотечением неясной этиологии — случай, который, как я понимаю ещё до первого осмотра, потребует не одного дня и не одной пары рук.
— Снимки готовы, — говорит Максим, встречая меня в приёмном покое с тем же деловым спокойствием, каким мы оба научились прикрывать напряжение последних дней. — КТ показывает картину, которая мне не до конца понятна. Хотел бы, чтобы вы взглянули лично, прежде чем мы примем решение.
Я беру снимки, всматриваюсь в размытые серые контуры на экране, и профессиональное чутьё, отточенное годами, тут же выхватывает то, что, судя по всему, ускользнуло от его более молодого, но всё же менее насмотренного глаза.
— Это не просто спайки, — говорю я, указывая на едва различимое затемнение в верхней части снимка. — Похоже на формирование внутреннего свища между петлями кишки. Такое иногда встречается после множественных операций у пожилых пациентов с ослабленной регенерацией тканей.
Он всматривается в указанную мной область дольше, чем требуется для простого согласия, и я вижу, как в его взгляде проступает сосредоточенность, что появляется у хорошего врача перед действительно сложным случаем — не самолюбие, не желание отстоять собственную правоту, а искренний профессиональный азарт человека, столкнувшегося с загадкой, требующей решения.
— Вы правы, — говорит он после паузы, и в этом коротком признании звучит не привычная снисходительность, а нечто более честное. — Я бы не заметил этого сразу. Хорошо, что вы посмотрели.
Мы вместе идём в палату, где Валентина Петровна, невысокая женщина с усталыми, но живыми зелёными глазами, встречает нас настороженным взглядом человека, уже переболевшего тремя предыдущими операциями и не питающего иллюзий насчёт лёгкости предстоящего лечения.
— Доктор Соколова, — говорит она, узнавая меня, — вы меня в прошлый раз спасли, помните? Пять лет назад, аппендицит с перитонитом.
— Помню, — говорю я, хотя признаться, за пятнадцать лет практики через мои руки прошло слишком много пациентов, чтобы помнить каждого в лицо, но что-то в её голосе, в этой смеси надежды и усталости, действительно кажется мне знакомым.