— Не верю, — говорит он, поворачиваясь ко мне всем корпусом, и в его взгляде я вижу неподдельный интерес, лишённый привычной профессиональной оценки. — Пятнадцать лет практики, репутация лучшего хирурга отделения, двое детей — за этим всегда стоит история длиннее, чем краткая сводка личного дела.
Я смотрю на него дольше, чем следовало бы, взвешивая, насколько откровенной готова быть, и неожиданно для самой себя решаю, что усталость, вино и общая атмосфера этого вечера дают мне право хотя бы немного снять привычную броню.
— Замуж вышла в двадцать пять, — говорю я, — ещё в ординатуре. Дмитрий — анестезиолог, мы познакомились на дежурстве, как это часто бывает в медицине. Двадцать лет вместе. Двое детей — Соня, ей четырнадцать, и Тёма, ему девять.
— А развод? — спрашивает он осторожно, будто чувствуя, что эта тема требует особой деликатности.
Я делаю паузу, глядя в свой бокал, прежде чем ответить.
— Развод случился два года назад, — говорю я наконец. — Не было измены, если вы об этом думаете. Было медленное, почти незаметное отдаление — понимаете, когда два человека настолько заняты собственными карьерами, что перестают замечать друг друга, пока в один прекрасный день не осознают, что живут в одной квартире, но фактически порознь.
— Кто ушёл первым? — спрашивает он тихо.
— Формально — он, — говорю я с иронией, что давно стала моим единственным способом говорить о болезненных вещах без лишних эмоций. — Но по сути, думаю, мы оба виноваты одинаково. Я слишком много работала. Он слишком много обижался на то, что я слишком много работаю, вместо того чтобы прямо сказать, что ему это мешает.
— Тяжело было? — спрашивает он, в его голосе я слышу неподдельное сочувствие, лишённое всякой натянутости.
— Очень, — признаюсь я честно, чувствуя, как непривычная откровенность даётся мне легче, чем ожидалось, будто плотина, годами удерживавшая эти признания, наконец даёт слабину под напором накопившегося одиночества. — Первый год я почти не спала. Не потому что скучала по нему — по правде говоря, я скучала по нему меньше, чем ожидала, — а потому что боялась, что не справлюсь одна. Работа, дети, дом — всё это внезапно легло на одни плечи, и первые месяцы я честно не понимала, как люди вообще с этим справляются.
— Но справились, — говорит он, и в этих двух словах звучит не просто констатация факта, а искреннее восхищение, от которого мне становится неожиданно тепло.
— Справилась, — соглашаюсь я. — Хотя иногда до сих пор не уверена, что справляюсь хорошо. Соня в переходном возрасте, и я половину времени не понимаю, злится ли она на меня справедливо или это просто гормоны и подростковый максимализм. Тёма скучает по отцу больше, чем признаётся, а я не могу восполнить это, сколько бы сказок на ночь ни читала.
— Расскажите про них, — просит он неожиданно, и в его голосе звучит не дежурная вежливость, а настоящее любопытство человека, который хочет узнать живых людей, стоящих за этими фактами.
— Соня хочет стать врачом, — говорю я, чувствуя, как эта тема неизбежно вызывает у меня тёплую, немного растроганную улыбку. — Хотя постоянно спорит со мной по любому поводу, но именно эти споры и убеждают меня, что из неё выйдет отличный хирург — упрямства ей не занимать. А Тёма мечтает о космосе. Каждый вечер, когда я дома, требует, чтобы я читала ему про планеты вместо обычных сказок.