— Хотите пройтись? — предлагает он неожиданно, когда наши чашки давно опустели, а разговор, вопреки продолжительности, всё никак не иссякает. — Погода сегодня редкая для этого времени года.
Я киваю, чувствуя лёгкий трепет, и мы выходим из кафе на залитую солнцем набережную, где редкие прохожие неспешно прогуливаются вдоль реки, наслаждаясь одним из редких весенних дней, когда воздух пахнет свежестью, а не привычной больничной стерильностью.
Мы идём рядом — достаточно близко, чтобы это ощущалось непринуждённо, но достаточно далеко, чтобы соблюдать невидимую границу, которую оба, кажется, сознательно поддерживаем с той ночи в раздевалке. Разговор течёт свободно, перескакивая с темы на тему, и я ловлю себя на том, что смеюсь чаще, чем за последние месяцы, — легко, беззаботно, без привычного груза профессиональной ответственности за плечами.
— Знаете, — говорит Максим, останавливаясь у парапета и глядя на воду, — я две недели назад искренне считал вас самым упрямым и несговорчивым коллегой в своей карьере.
— А теперь? — спрашиваю я, останавливаясь рядом, чувствуя, как его плечо оказывается в опасной близости от моего.
— А теперь думаю, что упрямство — не самое худшее качество, если оно сочетается с тем, что я видел у операционного стола, — говорит он, поворачиваясь ко мне, и в его взгляде я вижу уже знакомое электричество, которое мы оба стараемся держать под контролем.
Мы стоим так несколько долгих секунд, и я чувствую, как напряжение между нами становится почти осязаемым, густым, требующим какого-то разрешения — то ли шага навстречу, то ли, напротив, благоразумного отступления.
Мимо проходит пожилая пара с собакой, и я невольно ловлю себя на мысли о том, как выглядим мы со стороны — двое взрослых людей, застывших у парапета с напряжением между собой, что обычно свойственно только влюблённым подросткам, но никак не сорокалетнему хирургу и заведующему отделением. Эта мысль вызывает у меня невольную, немного грустную усмешку, замеченную Максимом.
— О чём вы сейчас подумали? — спрашивает он.
— О том, что мы, наверное, выглядим нелепо, — признаюсь я честно. — Два взрослых профессионала, застывшие посреди набережной, будто студенты на первом свидании.
— Может быть, — говорит он с той же усмешкой, — но, если честно, мне давно не было так спокойно ни с кем, как сейчас с вами. Даже несмотря на всю нелепость ситуации.
— Максим, — говорю я тихо, и в моём голосе звучит предупреждение, адресованное скорее самой себе, чем ему, — мы оба знаем, что должны держать дистанцию.
— Знаем, — соглашается он, не отводя взгляда. — И всё же вот мы здесь, гуляем вдоль набережной субботним утром, будто дистанция давно перестала иметь для нас значение.
— Субординация никуда не делась, — говорю я, хотя голос мой звучит менее уверенно, чем мне хотелось бы.
— Не делась, — соглашается он. — Но сегодня суббота, Анна. Сегодня я не ваш начальник, а вы не мой подчинённый. Сегодня мы просто два человека, гуляющих по набережной.
Эти слова, произнесённые с обманчивой лёгкостью, попадают точно в цель того самого противоречия, что живёт во мне с самой первой планёрки, — противоречия между разумом, требующим осторожности, и телом, всё настойчивее требующим позволить себе то, от чего я так долго отказывалась.