— Развод меняет восприятие многих вещей, — замечает он тихо, и в его голосе звучит не праздное любопытство, а искреннее понимание, выросшее из того откровенного разговора в баре несколько дней назад.
— Меняет, — соглашаюсь я, принимая от официантки чашку капучино и делая небольшой глоток, наслаждаясь редкой роскошью неспешного разговора без привычной спешки между операциями и домашними делами.
— А что вы читали до медицинского? — спрашивает он с неожиданным любопытством. — Готов поспорить, вы были из тех отличниц, что читают классику запоем, пока остальные девчонки листают журналы про моду.
— Не совсем угадали, — отвечаю я с лёгким смехом. — Я обожала фантастику. Айзек Азимов, братья Стругацкие — весь этот жанр про будущее, где технологии решают проблемы человечества. Наивно, конечно, но в шестнадцать лет казалось, что медицина будущего избавит нас от всех болезней разом.
— А потом реальность показала, что медицина настоящего требует куда больше человеческого труда, чем обещала фантастика, — говорит он с понимающей улыбкой.
— Именно, — соглашаюсь я, чувствуя неожиданное удовольствие от того, насколько легко находится общий язык.
Мы разговариваем почти час — о книгах, о путешествиях, о городах, в которых каждый из нас успел пожить за годы обучения и профессиональной карьеры, — и я с удивлением замечаю, насколько легко находятся общие темы между нами, стоит только убрать из уравнения профессиональное соперничество и субординацию.
— Вы никогда не думали уехать отсюда? — спрашивает он в какой-то момент. — С вашим опытом вас бы с руками оторвали в любой столичной клинике.
— Думала, — признаюсь я честно. — Особенно первый год после развода, когда казалось, что смена обстановки поможет забыть о неудачном браке. Но потом поняла, что не готова вырывать детей из привычной жизни ради собственных амбиций. Соня только-только начала находить друзей в новой школе после нашего переезда в этот район, а Тёма слишком мал, чтобы менять всё вокруг него ради маминых карьерных соображений.
— Похвально, — говорит он, и в его голосе звучит искреннее уважение, лишённое всякой снисходительности. — Не все родители готовы жертвовать амбициями ради стабильности детей.
— А вы? — спрашиваю я. — Не жалеете, что приехали в провинцию после столичной клиники?
Он на секунду задумывается, вертя в руках пустую кофейную чашку.
— Первые недели жалел, — говорит он честно. — Казалось, что откатываюсь назад в профессиональном плане. Но потом появился ваш клинический случай с Валентиной Петровной, та операция с огнестрельным ранением, и я понял, что здесь, вопреки провинциальному статусу, работают врачи не менее талантливые, чем в самых престижных столичных клиниках. Возможно, даже более талантливые, потому что здесь приходится полагаться на собственные руки и голову, а не только на дорогое оборудование.
Я чувствую, как эти слова согревают меня сильнее, чем должен бы согревать простой профессиональный комплимент, и понимаю, что за последний час разговор действительно перерос из случайной встречи в нечто, всё больше напоминающее настоящее свидание — с той лишь разницей, что ни один из нас пока не решается назвать происходящее этим словом вслух.