Мы гуляем ещё около часа, намеренно избегая любых прикосновений, любых слов, способных окончательно стереть тонкую грань, которую мы оба продолжаем удерживать между собой скорее по привычке, чем по искреннему желанию. Когда солнце начинает клониться к обеду, а мне пора забирать Тёму с дня рождения друга, мы останавливаемся у перекрёстка, откуда наши пути расходятся в разные стороны города.
— Спасибо за это утро, — говорю я, и в моём голосе звучит искренняя благодарность, лишённая всякого притворства.
— Это вам спасибо, — отвечает он, и на секунду его рука тянется к моей, будто он собирается взять меня за руку на прощание, но вовремя останавливается, отдёргивая пальцы буквально в паре сантиметров от моей ладони, — жест, полный того же самого сдерживаемого желания, что читается во всех наших последних встречах.
— До понедельника, — говорю я, отступая на шаг, будто эта дистанция способна восстановить равновесие, которое несколько минут назад было готово рассыпаться окончательно.
— До понедельника, Анна, — отвечает он тихо, и в том, как он произносит моё имя, столько нежности, что я иду домой почти всю дорогу с невольной улыбкой на губах, чувствуя, как внутри разгорается уже знакомое тепло, смешанное с тревожным осознанием того, насколько тонкой становится грань, которую мы оба обещали себе не переступать.
По дороге домой я захожу забрать Тёму, и он, едва увидев меня, начинает взахлёб рассказывать про торт с шоколадными кремом и игру в лазертаг, которую устроили родители именинника, — и я, слушая эту радостную, беззаботную болтовню, впервые за долгое время ловлю себя на том, что могу одновременно быть внимательной, любящей матерью и женщиной, чьё сердце всё ещё бьётся чуть быстрее обычного от воспоминаний о сегодняшнем утре.
— Мам, ты сегодня какая-то весёлая, — замечает Тёма, забираясь на заднее сиденье такси. — Что случилось хорошее?
— Просто хороший день, солнышко, — говорю я, заводя двигатель и глядя на его довольное, перепачканное шоколадом лицо в зеркало заднего вида. — Просто очень хороший день.
Глава 13.
Понедельник начинается с обманчивой лёгкости, что осталась во мне после субботней прогулки, — я прихожу на работу с непривычным ощущением внутреннего равновесия, будто выходные подарили моему телу и разуму примирение, которого мне так не хватало последние недели. Но это равновесие рассыпается быстрее, чем я ожидала, стоит мне зайти в ординаторскую и застать там сцену, от которой внутри неожиданно что-то резко сжимается.
Кира Волошина, молодой ординатор второго года, стоит у стола Максима, склонившись над какими-то бумагами так близко к нему, что их плечи почти соприкасаются, и звонко смеётся над чем-то, что он, судя по всему, только что произнёс. Смех у неё звучный, чуть манерный, тот особый смех молодых женщин, прекрасно осознающих собственную привлекательность и умело этим пользующихся.
— Максим Андреевич, вы такой забавный, — говорит она, откидывая за плечо длинную прядь тёмных волос тем движением, которое кажется отработанным до автоматизма перед зеркалом. — Никогда бы не подумала, что заведующий отделением способен так шутить о собственных студенческих годах.