Я киваю, признавая справедливость этого условия, и мы оба молча допиваем кофе, глядя друг на друга поверх чашек с лёгкостью, что обычно приходит только после долгих лет знакомства.
— А что скажешь коллегам, если спросят напрямую? — интересуюсь я, всё ещё прокручивая в голове варианты возможных сложностей. — Лена, я уверена, спросит без обиняков, стоит мне зайти в ординаторскую с чуть менее уставшим лицом, чем обычно.
— Скажу правду, если она спросит меня лично, — отвечает он спокойно. — Но не стану вешать объявление на доску отделения. Разница между честностью и рекламой, по-моему, вполне разумная.
Я невольно улыбаюсь этой формулировке, чувствуя, как напряжение утра постепенно уступает место чему-то более лёгкому — почти игривому взаимопониманию, которое ещё месяц назад между нами показалось бы немыслимым.
— А если главврач узнает? — спрашиваю я, всё же не в силах полностью отпустить эту тревогу.
— Тогда объясним, что это не влияет на профессиональные решения, — говорит он твёрдо. — Мы оба взрослые люди с безупречным послужным списком. Личная жизнь не преступление, Анна, даже если она случается между коллегами по разные стороны субординации.
Эти слова, произнесённые с такой спокойной уверенностью, немного успокаивают тот внутренний узел тревоги, что не отпускал меня с самого пробуждения, и я чувствую, как впервые за это утро действительно расслабляюсь, позволяя себе просто наслаждаться моментом, а не просчитывать наперёд все возможные риски.
Он одевается неспешно, пока я готовлю нехитрый завтрак — яичницу и тосты, — и, наблюдая за ним краем глаза, замечаю, как двигается его тело в привычном утреннем ритме: без суеты, экономно, будто каждое движение продумано заранее, — та же собранность, что я вижу у него над операционным столом, только теперь применённая к завязыванию шнурков и застёгиванию пуговиц рубашки.
Он появляется на кухне уже полностью одетым — тёмно-серая рубашка, рукава закатаны до локтя, будто и в выходной день привычка к деловому виду не отпускает его полностью, — и садится за стол, разглядывая приготовленный завтрак с преувеличенным восхищением.
— Не думал, что после такой ночи ты ещё найдёшь силы на кулинарию, — говорит он с усмешкой, беря вилку.
— Привычка, — отвечаю я, садясь напротив. — С двумя детьми быстро учишься готовить на автомате, даже если внутри чувствуешь себя выжатой.
За завтраком разговор течёт легко, перескакивая с темы на тему — от планов на выходные до воспоминаний о студенческих годах.
— Расскажи про свою маму, — прошу я, вспоминая его утреннее упоминание о предстоящем визите. — Ты никогда о ней не рассказывал.
— Строгая женщина, — говорит он, отламывая кусок тоста. — Учительница на пенсии, до сих пор поправляет мою речь, будто мне не тридцать пять, а пятнадцать. Но именно она привила мне любовь к медицине — сама мечтала стать врачом, но не сложилось из-за войны в семье.
— Значит, ты воплощаешь её несбывшуюся мечту, — говорю я тихо, чувствуя неожиданную теплоту к этой незнакомой мне пока женщине.
— Отчасти, — соглашается он. — Хотя, думаю, ей бы понравилось, узнай она о тебе. Она всегда говорила, что настоящий врач — это характер.