— Слухи имеют свойство превращаться в уверенность, стоит только кому-то повторить их достаточно раз, — отвечаю я, вспоминая собственный опыт больничных сплетен за пятнадцать лет работы здесь.
Мы проходим мимо поста медсестёр, и я замечаю, как несколько человек умолкают при нашем приближении — не резко, не демонстративно, но достаточно заметно, чтобы понять: разговор шёл именно о нас. Лена, невысокая, коренастая, с копной вьющихся рыжеватых волос, всегда собранных в тугой хвост под операционной шапочкой, привычно не обращает на это внимания, продолжая идти рядом со мной уверенным шагом человека, давно привыкшего к больничным пересудам.
— Максим Андреевич сегодня какой-то дёрганый, — добавляет она уже тише, кивая в сторону конференц-зала, откуда доносится его голос, отдающий утренние распоряжения дежурной смене. — Видимо, тоже слышал.
К обеду становится ясно, что дело серьёзнее простых перешёптываний в коридоре. Меня вызывает к себе секретарь главврача — коротко, по телефону, без объяснения причин, лишь с формальной просьбой зайти после обхода, — и я иду по знакомому коридору административного крыла с тем же тревожным ощущением, что испытывала неделями раньше, после инцидента с нарушением субординации во время экстренной операции.
Максим уже сидит в приёмной, когда я вхожу, — прямая спина, серый костюм вместо привычного больничного халата, лицо непроницаемое, хотя я успеваю заметить лёгкое напряжение в его челюсти, выдающее внутреннее беспокойство, тщательно скрываемое за деловой сдержанностью. Он смотрит на меня, и на короткое мгновение в его глазах мелькает извинение — будто он чувствует ответственность за ситуацию, в которую мы оба оказались втянуты.
— Анна Викторовна, — говорит он ровно, привычно возвращая между нами формальную дистанцию, необходимую сейчас больше, чем когда-либо.
— Максим Андреевич, — отвечаю я тем же тоном, садясь на соседний стул, стараясь сохранить хотя бы внешнее спокойствие.
Кабинет Виктора Сергеевича встречает нас той же тяжёлой мебелью и приглушённым светом, что и в прошлый раз, но сегодня атмосфера ощущается иначе — не как разбор клинического случая, а как нечто более личное, более уязвимое для нас обоих.
— Присаживайтесь, — говорит главврач, снимая очки тем знакомым жестом, предвещающим серьёзный разговор. — Полагаю, вы оба догадываетесь, зачем я вас пригласил.
Мы садимся в кресла для посетителей, и я замечаю, как Максим держит спину подчёркнуто прямо — та же поза, что и на самой первой планёрке два месяца назад, только теперь без прежней самоуверенности, а с настороженной готовностью защищаться.
— До меня дошли слухи, — продолжает Виктор Сергеевич, глядя на нас поочерёдно поверх очков, — о том, что между вами двумя, возможно, существуют отношения, выходящие за рамки профессиональных.
Повисает пауза, во время которой я слышу собственное сердцебиение отчётливее, чем позволяет ситуация. Максим первым нарушает молчание.
— Виктор Сергеевич, — говорит он спокойно, хотя я вижу, как крепко сжимаются его пальцы на подлокотнике кресла, — при всём уважении, наша личная жизнь не входит в компетенцию профессиональной этики, если она не влияет на исполнение служебных обязанностей.