— Влияет она или нет — как раз то, что я и хочу выяснить, — отвечает главврач, и в его голосе звучит не осуждение, а скорее усталая практичность человека, привыкшего разбираться с подобными ситуациями за долгие годы руководства отделением. — Анна Викторовна, вы работаете здесь пятнадцать лет. Максим Андреевич — ваш непосредственный руководитель. Разница в статусе создаёт определённые риски, и я обязан их проговорить, независимо от личных симпатий.
— Я понимаю ваше беспокойство, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжимается от необходимости обсуждать личную жизнь в этих строгих, официальных стенах. — Но уверяю вас: ни одно профессиональное решение, принятое мной или Максимом Андреевичем, не было продиктовано личными отношениями. Все клинические случаи мы разбираем, руководствуясь исключительно медицинскими показаниями.
— Верю вам на слово, — говорит Виктор Сергеевич, — но верить на слово недостаточно для официального протокола, Анна Викторовна. Существуют правила, устанавливающие ограничения на отношения между руководителем и подчинённым именно для того, чтобы избежать конфликта интересов — не потому что кто-то сомневается в вашей порядочности, а потому что сама структура создаёт потенциальную почву для злоупотреблений, даже непреднамеренных.
— Поймите меня правильно, — продолжает он, — я не осуждаю вас лично. За тридцать лет работы здесь я видел десятки подобных ситуаций, и большинство из них заканчивались вполне благополучно. Но моя обязанность как главного врача — заранее предусмотреть возможные риски, а не разбираться с последствиями постфактум.
Максим наклоняется вперёд, и я вижу, как в его взгляде проступает та же решительность, что и во время нашего первого профессионального столкновения два месяца назад — только теперь направленная не против меня, а в защиту нас обоих.
— Что вы предлагаете? — спрашивает он прямо. — Формальный запрет? Перевод одного из нас в другое отделение?
— Не обязательно настолько радикально, — отвечает главврач, откидываясь на спинку кресла. — Но мне нужны гарантии прозрачности. Если у вас действительно личные отношения, я настаиваю на официальном уведомлении, чтобы это было зафиксировано, а любые решения, касающиеся карьерного роста Анны Викторовны, впредь принимались коллегиально, а не единолично вами, Максим Андреевич, во избежание любых подозрений в предвзятости.
Я обдумываю услышанное несколько секунд, взвешивая последствия официального признания против дальнейшей неопределённости слухов, продолжающих расползаться по отделению независимо от нашего молчания.
— Хорошо, — говорю я наконец, чувствуя, как это слово даётся мне тяжелее, чем ожидала, но одновременно приносит странное облегчение, будто необходимость таиться наконец начинает отступать перед честностью. — Между нами действительно есть личные отношения, Виктор Сергеевич. Мы не планировали скрывать это бесконечно, но хотели дать себе время убедиться в серьёзности происходящего, прежде чем выносить это на официальный уровень.
Максим смотрит на меня с явным удивлением от моей неожиданной прямоты, а затем на его лице появляется нечто похожее на облегчение — то самое, что я чувствую сама, произнося эти слова вслух впервые перед кем-то за пределами узкого круга самых близких людей.