Глава 19.
Соня видит сообщение случайно — так, во всяком случае, она объясняет это позже, со слезами на глазах и голосом, дрожащим от чувства вины за то, что невольно стала причиной разразившегося скандала. Мой телефон лежит на кухонном столе, экран загорается от входящего сообщения Максима, и дочь, проходя мимо, чтобы налить себе воды, замечает достаточно, чтобы понять: переписка эта далека от обычного делового обмена репликами между коллегами.
Она рассказывает мне об этом позже, вечером, когда я застаю её заплаканной в комнате — не потому что осуждает меня, как выясняется впоследствии, а потому что не знает, как теперь вести себя с отцом, которому уже успела проболтаться, не подумав о последствиях этой невинной, казалось бы, откровенности.
— Прости, мам, — говорит она, всхлипывая, — я не хотела, просто папа спросил, весёлая ли ты в последнее время, и я как-то само вырвалось про сообщения от Максима Андреевича…
— Ты не виновата, детка, — говорю я, обнимая дочь и чувствуя острый укол вины за собственную нерешительность, из-за которой правда о моих отношениях выплыла таким неловким, болезненным образом. — Это я должна была рассказать вам раньше.
Я узнаю о полном масштабе произошедшего только вечером того же дня, когда Дмитрий, забирая детей на выходные, выходит из машины с лицом, не предвещающим ничего хорошего.
— Нам нужно поговорить, — говорит он, едва я открываю дверь, и голос его звучит настолько напряжённо, что я сразу понимаю: это не рядовой визит для передачи детей.
— Что случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога.
— Соня рассказала мне про твою переписку с новым начальником, — говорит он, входя в квартиру без приглашения и останавливаясь посреди прихожей с тем видом человека, который долго готовился к этому разговору и теперь намерен довести его до конца, чего бы это ни стоило. — И, судя по тому, что она описала, это далеко не просто рабочие сообщения.
Я чувствую, как краска предательски приливает к щекам, но заставляю себя сохранять внешнее спокойствие.
— Дима, — говорю я, — то, что происходит в моей личной жизни, тебя не касается.
— Не касается? — его голос повышается, и я вижу, как за спокойным фасадом прорывается та самая, годами копившаяся обида, которую я слишком хорошо помню по последним годам нашего брака. — У нас общие дети, Ань! Как это может меня не касаться, если моя дочь узнаёт о романе матери из случайно увиденного сообщения, а не от тебя лично?
— Ты прав, — говорю я, чувствуя укол настоящей вины за то, что действительно не нашла в себе смелости рассказать детям раньше, до того как обстоятельства сделали это за меня. — Мне следовало поговорить с Соней и Тёмой самой, а не позволять им узнавать подобные вещи случайно. Это моя ошибка, и я собиралась это исправить.
— Собиралась, — повторяет он с горькой иронией. — А тем временем моя дочь плачет в своей комнате, не зная, как реагировать на то, что мать крутит роман со своим начальником прямо на рабочем месте.
Он снимает куртку резким, раздражённым движением, вешает её на крючок в прихожей с той же демонстративной уверенностью, с какой делал это на протяжении всех двадцати лет нашего брака, будто эта квартира до сих пор частично принадлежит ему.