— Она не плачет из-за романа, Дима, — говорю я, чувствуя, как во мне нарастает раздражение против его манипулятивной подачи ситуации. — Она расстроена, потому что чувствует себя виноватой за то, что случайно увидела личную переписку. Это разные вещи.
— Разные? — он делает несколько шагов по прихожей, будто не в силах сдержать физическое проявление своего волнения. — Ань, ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Разведёнка и мамка двоих детей заводит роман с непосредственным начальником, рискует профессиональной репутацией, подвергает детей стрессу от необходимости хранить секреты, — и всё это на фоне того, что ты и без того постоянно пропадаешь на работе, оставляя детей практически без матери большую часть недели.
Эти слова попадают в самое уязвимое место моей и без того истощённой родительской совести, и я чувствую, как земля будто уходит из-под ног от этой атаки, направленной прямо в центр моих самых глубоких страхов.
— Не смей обвинять меня в том, что я плохая мать, — говорю я тихо, но твёрдо, чувствуя, как внутри поднимается защитная ярость, способная перекрыть даже чувство вины. — Я работаю столько, сколько работаю, чтобы обеспечить наших детей всем необходимым, и я делаю это одна, потому что ты предпочёл разойтись, а не бороться за нашу семью.
— Я не говорю, что ты плохая мать, — отвечает он, но в его голосе я слышу нечто более пугающее, чем простая обида, — расчётливую решимость человека, готового пойти на крайние меры. — Я говорю, что твоя нестабильность в личной жизни начинает влиять на стабильность детей. И если это продолжится, у меня не останется выбора, кроме как поставить вопрос об изменении режима опеки.
Слова эти повисают в воздухе тяжёлым, почти физически ощутимым грузом, и я на секунду теряю дар речи от масштаба этой угрозы, произнесённой с такой обманчивой спокойной решимостью.
— Ты угрожаешь мне судом? — спрашиваю я наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит от смеси шока и нарастающего гнева.
— Я говорю о том, что готов защищать интересы наших детей всеми доступными способами, — отвечает он, и в этой формулировке, тщательно лишённой прямых обвинений, я слышу знакомую манипулятивную осторожность юриста, который консультировал его при разводе много лет назад. — Судья наверняка учтёт тот факт, что мать заводит романтические отношения с руководством на рабочем месте, подвергая риску профессиональную стабильность, необходимую для содержания детей.
— Дима, — говорю я, стараясь сохранить остатки самообладания, хотя внутри у меня всё клокочет от несправедливости этого обвинения, — это абсурдно. Ты прекрасно знаешь, что я безупречный профессионал и внимательная мать. Единственное, что изменилось, — это то, что я наконец-то позволила себе быть счастливой после двух лет одиночества.
— Счастье — это прекрасно, — говорит он с той же обманчивой мягкостью, — но не за счёт стабильности детей. Соня и так переживает переходный возраст, а теперь вынуждена держать в тайне секреты матери. Тёма растёт без чёткого понимания, кто теперь заменяет ему отцовскую фигуру в доме, когда там появляется незнакомый мужчина.