— Максим не появляется в доме как «незнакомый мужчина», — возражаю я резко. — Дети его практически не видели ещё, я не тороплю события именно из уважения к их адаптации.
— Пока не видели, — парирует он, — но, судя по темпам развития этой истории, скоро увидят, и тогда мне придётся объяснять девятилетнему сыну, почему у мамы появился новый мужчина, пока я всё ещё пытаюсь наладить с ней отношения после развода.
Эта фраза, произнесённая с расчётливой точностью, бьёт по самому больному месту — моему постоянному, неотступному страху за эмоциональное благополучие детей, — и я чувствую, как земля под ногами становится всё менее твёрдой, несмотря на все мои усилия сохранять хладнокровие перед лицом этой атаки.
— Дима, — говорю я, стараясь вернуть разговор в более конструктивное русло, — давай будем честны друг с другом. Твоё беспокойство о детях реально, я не отрицаю этого. Но за этим беспокойством стоит и что-то ещё — обида на то, что я двигаюсь дальше, пока ты, возможно, ещё не до конца смирился с нашим разводом.
Он молчит несколько долгих секунд, и я вижу, как в его взгляде что-то меняется — защитная агрессия постепенно уступает место той самой уязвимости, что уже проскальзывала в разговорах последних недель.
— Может быть, — признаёт он наконец тихо. — Может быть, мне действительно тяжело видеть, как ты становишься счастливой без меня, пока я сам ещё не разобрался в собственных чувствах. Но это не отменяет реальных рисков для детей, Ань. Ты слишком быстро движешься в этих отношениях, не подумав как следует о последствиях.
— Я взрослая женщина, Дима, способная сама оценивать риски и принимать решения относительно собственной жизни, — говорю я твёрдо. — И я категорически не приемлю угрозы судом как способ контролировать мои личные решения.
— Это не угроза, — говорит он, хотя даже в его собственном голосе звучит неуверенность в этом утверждении. — Это предупреждение. Если ситуация с детьми ухудшится, если Соня продолжит нервничать, а Тёма начнёт задавать неудобные вопросы о новом мужчине в доме матери, я буду вынужден действовать в интересах наших общих детей, какими бы ни были твои личные предпочтения.
— Тогда, — говорю я, чувствуя, как во мне поднимается непреклонная решимость, — предлагаю тебе сосредоточиться на реальной заботе о детях, а не на попытках контролировать мою личную жизнь через юридические угрозы. Если хочешь укрепить отношения с Тёмой, проводи с ним больше времени, а не используй его в качестве аргумента в споре со мной.
Дмитрий смотрит на меня долгим взглядом, в котором читается смесь уязвлённой гордости и запоздалого осознания того, что его атака, возможно, зашла дальше, чем он изначально планировал.
— Хорошо, — говорит он наконец, отступая на шаг назад, будто сама эта фраза требует физической дистанции. — Забуду про суд. Пока. Но, Ань, прошу тебя — поговори с детьми сама, честно, прежде чем они снова узнают что-то важное случайно, из чужих сообщений или подслушанных разговоров.
— Поговорю, — обещаю я, чувствуя, как напряжение этого разговора медленно, неохотно отпускает моё тело.