Я на секунду задумываюсь, взвешивая, насколько откровенной стоит быть с детьми относительно угроз Дмитрия о суде и опеке, — решаю, что подробности юридических споров им пока знать не нужно, но общую напряжённость скрывать не стоит, чтобы снова не создавать почву для будущих секретов и недомолвок.
— Папа расстроился, — говорю я осторожно. — Он беспокоится о вас обоих, о том, как перемены в моей жизни могут на вас повлиять. Это нормальное родительское беспокойство, даже если оно выражается не всегда правильными словами.
— Папа просто ревнует, — говорит Соня с прямотой, что уже проявляла в предыдущих разговорах на эту тему. — Он сам встречается с Ниной, а тебе завидует, что у тебя тоже кто-то появился.
— Соня, — говорю я мягко, — не будем судить папины чувства. У взрослых бывают сложные, противоречивые эмоции, даже если со стороны это выглядит нелогично.
Тёма, до этого молча слушавший разговор сестры и матери, вдруг вставляет с детской непосредственностью:
— А почему взрослые не могут просто сказать друг другу правду сразу, без всех этих секретов и обид? Было бы намного проще.
Я невольно улыбаюсь этому наблюдению, чувствуя, как в груди теплеет от гордости за обоих своих детей — таких разных, но одинаково проницательных каждый по-своему.
— Ты прав, солнышко, — говорю я, взъерошивая ему волосы. — Было бы намного проще. Постараюсь запомнить этот урок.
— А мне обязательно называть его дядей Максимом? — вдруг спрашивает Тёма. — Или можно просто по имени, без «дяди»?
Я не могу сдержать смех — искренний, освобождающий, разрежающий всё накопившееся за последние дни напряжение.
— Как тебе удобнее, солнышко, — говорю я, притягивая сына к себе для объятия. — Никто не заставляет тебя называть его как-то определённым образом. Всё будет происходить постепенно, в твоём темпе.
— Хорошо, — соглашается Тёма, устраиваясь поудобнее в моих объятиях. — А он умеет играть в шахматы? Папа со мной больше не играет, говорит, что сейчас занят Ниной.
Эта простая, по-детски прямая жалоба неожиданно трогает меня, — напоминание о том, что дети замечают перемены гораздо тоньше и острее, чем взрослые готовы им приписывать, и что настоящий риск для их благополучия кроется не в моём новом счастье, а в невнимании обоих родителей, увлечённых собственными переживаниями.
— Не знаю, играет ли он в шахматы, — говорю я честно, — но могу спросить у него для тебя, если хочешь.
— Хочу, — кивает Тёма серьёзно.
— Мам, — говорит Соня, когда Тёма, удовлетворённый разговором, убегает обратно в свою комнату к отложенным на паузу видеоиграм, — а ты правда счастлива с ним? Не просто говоришь так, чтобы нас успокоить?
Я смотрю на дочь долгим, внимательным взглядом, поражаясь в очередной раз тому, насколько глубоко она способна видеть вещи, недоступные её сверстникам.
— Правда, — говорю я честно. — Я давно не чувствовала себя настолько собой, насколько чувствую рядом с ним. Не то чтобы вы с Тёмой не делали меня счастливой — вы моя главная радость в жизни, — но это другое счастье, взрослое, то, которое я, кажется, разучилась чувствовать за годы брака с папой и после развода.