— Вы знаете, что на работе у меня есть коллега, Максим Андреевич, — начинаю я, тщательно подбирая слова, понятные и Соне, и её младшему брату одновременно. — Мы много работаем вместе, и за последнее время между нами возникли не просто дружеские, а более близкие, романтические отношения.
Тёма хмурится, обдумывая услышанное с той серьёзностью, с которой девятилетние дети иногда подходят к вопросам, кажущимся взрослым слишком сложными для детского понимания. Он теребит край футболки с динозаврами, будто это занятие помогает ему сосредоточиться на непривычно взрослой теме разговора.
— Это как у папы с Ниной? — спрашивает он неожиданно, и я на секунду теряюсь, не сразу понимая, о ком идёт речь.
— С какой Ниной? — переспрашиваю я осторожно, чувствуя, как внутри что-то напрягается от предчувствия очередной неприятной неожиданности.
— Папина коллега, — поясняет Соня со вздохом, будто удивляясь моей неосведомлённости, и в её голосе звучит подростковая снисходительность, с которой она иногда относится к взрослым, не успевающим за скоростью происходящих вокруг них событий. — Они уже месяца два встречаются, просто папа просил не говорить тебе, потому что боялся, что ты расстроишься.
Эта неожиданная новость застаёт меня врасплох сильнее, чем я готова была признать, — не потому что я всё ещё цепляюсь за прошлое с Дмитрием, а из-за очевидного лицемерия его недавних обвинений в мой адрес, произнесённых с таким пафосом моральной правоты, пока он сам скрывал собственные отношения от общих детей ровно тем же способом, в котором упрекал меня.
— Понятно, — говорю я, стараясь сохранить ровный тон, хотя внутри у меня разгорается вполне объяснимое возмущение. — Что ж, тогда, думаю, вам будет проще понять мою ситуацию, раз вы уже знакомы с подобным опытом со стороны папы.
— Тёма её видел уже несколько раз, — добавляет Соня, — а мне просто папа рассказал по секрету, потому что я старше и вроде как умею хранить секреты лучше брата.
— Я тоже умею хранить секреты! — обиженно вставляет Тёма, скрещивая руки на груди с детской, но абсолютно искренней категоричностью, что делает подобные препирательства между братом и сестрой невольно трогательными даже посреди серьёзного разговора.
— Не важно, кто и что скрывал раньше, — говорю я, возвращая разговор в нужное русло. — Важно, что теперь я хочу быть с вами честной. Максим Андреевич мне очень дорог, и, возможно, в будущем вы познакомитесь с ним ближе, если вы не против.
— А он добрый? — спрашивает Тёма серьёзно, вглядываясь в моё лицо с той пронзительной детской прямотой, что заставляет взрослых отвечать честнее, чем они привыкли.
— Очень добрый, — говорю я с искренней теплотой. — И очень хороший врач. Помнишь, я рассказывала про сложную операцию с дядей, которого сбила машина? Максим Андреевич мне тогда помогал спасать его.
— Значит, он умеет спасать людей, — заключает Тёма. — Тогда, наверное, он хороший.
Я невольно улыбаюсь этому простому, но обезоруживающему умозаключению, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает плечи.
— А что папа сказал, когда узнал? — спрашивает Соня осторожно, явно вспоминая тот тяжёлый вечер, когда сама невольно раскрыла мой секрет отцу.