Максим молчит рядом со мной, и я вижу, как тяжело даётся ему эта тишина человеку, привыкшему всегда иметь готовый ответ, готовое объяснение любой клинической ситуации.
Официальное разбирательство назначают на следующий понедельник — комиссия из трёх независимых экспертов, представителей больничной администрации и, разумеется, Виктора Сергеевича, чьё лицо на этом заседании выглядит более измождённым, чем я когда-либо видела за все годы нашего знакомства.
— Анна Викторовна, вы ассистировали, но не оперировали, — начинает один из экспертов, пожилой хирург из соседней клиники, приглашённый специально для независимой оценки ситуации. — Максим Андреевич, решение о выборе малоинвазивного протокола было принято вами единолично?
— Да, — отвечает Максим твёрдо, хотя я вижу, каких усилий стоит ему эта твёрдость. — Основываясь на успешной статистике предыдущих пятнадцати случаев, я принял решение о применении этого протокола для данного пациента.
— А ваше мнение, Анна Викторовна? — спрашивает эксперт, поворачиваясь ко мне. — Вы согласились с этим решением?
Я на секунду замираю, чувствуя тяжесть этого вопроса, понимая, что мой ответ способен как защитить Максима, так и переложить часть ответственности на его плечи единолично.
— Согласилась, — говорю я честно. — Основываясь на его профессиональном суждении и накопленной статистике. В тот момент решение казалось обоснованным.
Заседание длится больше двух часов, и к его концу я чувствую себя настолько вымотанной, будто провела ещё одну многочасовую операцию, только на этот раз без права спасти хоть кого-то от боли — ни пациента, ни его семью, ни самих себя.
— Комиссия примет решение в течение недели, — объявляет Виктор Сергеевич в конце заседания, и в его голосе звучит та же усталость, что читается на лицах всех присутствующих. — До этого времени прошу вас обоих воздержаться от дальнейших операций с использованием оспариваемого протокола.
Мы выходим из конференц-зала порознь — не сговариваясь, но оба слишком опустошённые, чтобы искать привычного утешения друг в друге сразу после столь тяжёлого разбирательства.
Вечером того же дня я нахожу Максима в его кабинете — сидящим за столом в темноте, с бутылкой виски, к которой, судя по нетронутому уровню жидкости, он так и не притронулся, лишь держит в руках, будто ища в этом жесте хоть какое-то подобие контроля над ситуацией, вышедшей из-под контроля окончательно.
— Это моя вина, — говорит он, не поднимая головы, когда я вхожу и закрываю за собой дверь. — Я настоял на протоколе. Я принял решение. Если бы мы использовали твой метод, открытый доступ с самого начала, возможно, мы бы заметили повреждение раньше.
— Мы не можем знать этого наверняка, — говорю я, садясь напротив него, чувствуя собственную усталость такой же беспросветной тяжестью. — Осложнения случаются при любом методе, Максим. Ты не мог предвидеть индивидуальную анатомическую особенность этого конкретного пациента.
— Легко тебе говорить, — отвечает он резко, впервые за последние недели позволяя себе настоящую вспышку раздражения, направленную, впрочем, скорее на самого себя, чем на меня лично. — Это не твоё решение привело к смерти человека на столе. Это моё. Моя самонадеянность, моя вера в новые методы важнее твоего многолетнего опыта.