— Ты специально молчишь весь день? — спрашиваю я, входя в его кабинет после безуспешной попытки застать его в перерыве между операциями.
— Не специально, — отвечает он сухо, не поднимая головы от бумаг. — Просто не вижу смысла обсуждать то, что уже решила комиссия.
— Комиссия не обвинила лично тебя, — говорю я, чувствуя, как усталость этой недели делает мой тон резче, чем следовало бы. — Она указала на общие риски процедуры.
— Не притворяйся, Анна, — он наконец поднимает взгляд, и в его глазах я вижу не привычную усталость, а нечто более острое, почти обвиняющее. — Мы оба знаем, что это моё решение о протоколе стоило человеку жизни. Твоя дипломатичная формулировка не меняет сути.
— Тогда, может быть, стоит признать, что твоя самоуверенность в новых методах сыграла здесь решающую роль, — говорю я. — Ты пришёл в это отделение, уверенный, что все наши методы устарели, что твои протоколы автоматически лучше многолетнего опыта. И вот результат.
Максим встаёт из-за стола резко, и я вижу, как в его лице проступает та же защитная агрессия, что была между нами в самые первые недели нашего знакомства, — агрессия, которую я, признаться, надеялась похоронить безвозвратно после всего, что случилось между нами с тех пор.
— То есть теперь, значит, во всём виновата моя самоуверенность, — говорит он с горькой иронией. — А твоё молчаливое согласие с выбранным протоколом, значит, ни при чём? Ты ассистировала, Анна. Ты не высказала ни единого возражения перед операцией.
— Потому что я доверяла тебе, — отвечаю я резко. — Потому что за последние два месяца ты убедил меня, что способен объединить новые методы с уважением к клиническому опыту. Оказывается, я ошибалась.
— Ошибалась она, — повторяет он с той же горькой иронией, скрещивая руки на груди. — А может, дело не во мне, Анна, а в твоей собственной неспособности принять хоть что-то новое без постоянной внутренней борьбы? Может, твоё «доверие» было лишь временной уступкой, пока всё шло гладко, а стоило случиться первой серьёзной трагедии, как ты тут же вернулась к привычному обвинению всего нового и незнакомого?
— Не путай осторожность с косностью, — говорю я, чувствуя, как во мне закипает настоящий гнев, тот самый, что копился с самого первого дня нашего знакомства, только теперь направленный не на профессиональное соперничество, а на что-то более личное, более уязвимое. — Пятнадцать лет опыта научили меня, что новые методы нужно внедрять постепенно, проверяя на практике, а не слепо веря статистике из чужих клиник.
— А может, пятнадцать лет опыта просто научили тебя бояться перемен настолько, что ты предпочитаешь цепляться за привычное даже тогда, когда оно давно устарело, — парирует он резко.
Слова эти повисают между нами тяжёлым, разрушительным грузом, будто вся та работа по выстраиванию доверия, что мы проделали за последние два месяца, рассыпается в прах за считаные минуты этой ссоры, рождённой из общего горя, но выплеснувшейся в форме взаимных обвинений.
— Знаешь что, — говорю я, чувствуя, как голос предательски дрожит от смеси гнева и подступающих слёз, — может быть, наша с тобой профессиональная и личная связь была ошибкой с самого начала. Может, разница между старой школой и новой действительно оказалась непреодолимой, что бы мы себе ни говорили последние два месяца.