Я часто лежал без сна по ночам, разглядывая потолок и прислушиваясь к шуму прибоя за стенами домика. Я размышлял, люблю ли я её. Я не совсем понимал, что такое настоящая любовь – я никогда не был влюблён по-настоящему, мои отношения с девушками всегда были поверхностными и короткими. Но у меня были очень сильные чувства к ней, которые казались похожими на любовь: они сжимали грудь, мешали дышать и заставляли сердце биться быстрее при одном только звуке её голоса. И эти чувства обострились здесь, на острове, когда я оказался с ней в одном маленьком домике, когда мы делили одну кухню и один очаг, когда я слышал её смех по утрам и видел, как она заправляет волосы за ухо.
Однако я ещё не разобрался, что делать или что чувствовать по отношению к двум другим мужчинам здесь – к Томасу, старшему и мудрому, который всегда держался с достоинством, и к Джасперу, молодому и напористому, который не скрывал своего интереса к Джастин. На следующий день мы решили снова пойти купаться, и я сидел на берегу, наблюдая, как они плещутся в воде. Солнце стояло высоко, и лучи пронизывали прозрачную воду до самого дна, освещая песок и гладкие камни.
Джастин визжала и смеялась, а Джаспер играл с ней. Он всегда щекотал её, и в тот момент он делал это под водой – я видел, как вода вокруг них взбалтывается от его движений. Вероятно, он хватал её за ноги, как я себе представлял, потому что я знал, что она там очень щекотливая. Её смех разносился над водой, звонкий и заливистый, и я чувствовал укол ревности где-то в груди. Она наконец вырвалась, оттолкнув его плечом, и Джаспер поплыл к водопаду, оставляя за собой длинную серебрящуюся дорожку, пока она выходила на берег. Томас сидел рядом со мной на влажном песке, опираясь на руки. Он не купался, но пришёл с нами в тот день – просто посидеть на солнце и подышать свежим воздухом. Джастин вышла из воды, выжимая длинные мокрые волосы набок, и вода стекала с них ручьями по её плечам и груди. Она остановилась прямо перед нами, улыбаясь Томасу. Он разглядывал её, и его взгляд был тёплым и внимательным.
Голубая майка, которую я дал ей, промокла насквозь и словно была нарисована на её грудях. Ткань облегала каждый изгиб, и я видел, как её соски затвердели от прохладной воды и проступали сквозь мокрый хлопок, тёмные и отчётливые. Её трусики были такими же мокрыми и казались нарисованными акварелью – тонкая, почти прозрачная ткань прилипала к коже, и сквозь неё была видна каждая линия её тела. Я мог видеть её маленький треугольник тёмных волос, а влажная ткань прилипала к её киске, идеально обрисовывая каждую складку. Там, между её бёдер, были две гладкие округлые подушечки с едва заметной щелью между ними – туда, куда входит член, и от этой мысли у меня перехватило дыхание.
«Это выглядит очень красиво, дорогая», – сказал ей Томас, и его голос был низким и чуть хрипловатым от возраста. «Мы видим всё так отчётливо. Как на картине».
Она прикусила нижнюю губу, и я заметил, как её щёки порозовели. Она теребила резинку своих трусиков, натягивая их выше на бёдра, словно пытаясь прикрыться, но это движение только сильнее обтягивало ткань. Она взяла полотенце, которое я протянул ей, и промокнула лицо и кончики волос, но держала полотенце в стороне, не опуская его, пока Томас пристально смотрел на неё внизу, на её бёдра и между ними.