Первым порог моей пекарни переступает щуплый мальчишка-посыльный. Он шмыгает носом, не отрывая огромных глаз от деревянной лопаты, на которой покоится моя дымящаяся пицца. За ним, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, заходят двое грузных мужчин в кожаных фартуках.
– Что это так пахнет, хозяйка? – хрипло спрашивает один из них, втягивая носом густой аромат печеного теста и пряного базилика. – На хлеб совсем не похоже.
– Это пицца, – спокойно отвечаю я, хотя сердце бешено колотится о ребра. – Сыр, вяленые томаты и горячая лепешка. Хотите попробовать? Один кусок – одна медная монета.
Мужчины недоверчиво переглядываются. Медяк – деньги небольшие, но для бедного квартала весьма ощутимые. Запах, однако, оказывается сильнее сомнений. На шершавую деревянную стойку со звоном ложатся три потертые монеты.
Я беру острый нож и уверенно разрезаю горячий круг на ровные треугольники. Слышится восхитительный, громкий хруст запеченной корочки. Расплавленный желтый сыр тянется тонкими, блестящими нитями. Я выкладываю куски на чистые обрывки пергамента и протягиваю первым покупателям.
Мальчишка жадно впивается зубами в тесто. Его глаза мгновенно округляются. Он замирает, пораженный контрастом хрустящей основы, обжигающего мягкого сыра и яркой кислинки томатов. Мужчины едят медленнее, но с каждым укусом их хмурые лица светлеют.
– Святые угодники, – бормочет один из них, брезгливо забыв о манерах и облизывая пальцы, перемазанные горячим жирным соком. – Я в жизни не ел ничего подобного. Дай еще два куска! Нет, давай целую лепешку!
С этого момента начинается настоящее безумие. Слух о невероятной еде разлетается по узкой улице со скоростью лесного пожара. Люди заглядывают в мутные окна, толпятся у порога, отталкивая друг друга локтями. Звон медяков сливается в единую, непрерывную мелодию, которая ласкает слух лучше любой музыки.
Я разворачиваюсь к столу и полностью ухожу в работу. Мой рассудок переключается в режим профессиональной машины, отсекая страх и сомнения. Пальцы машинально отрывают куски подошедшего теста, растягивают, формируют идеальные бортики. Щедро смазать ароматным маслом. Бросить рубленую красную мякоть. Засыпать толстым слоем сырной стружки.
Раз-два. Лопата. Жар каменной печи. Раз-два.
Воздух на кухне становится плотным, обжигающим, почти осязаемым. Крупные капли пота катятся по вискам, заливают глаза, спина под грубым шерстяным платьем мгновенно промокает насквозь. Мышцы рук ноют от напряжения, но я не позволяю себе остановиться даже на секунду. Густой жар ласкает обветренную кожу, запах плавящегося сыра впитывается в волосы. Это мой личный, раскаленный ад, который я искренне обожаю.
Я работаю в глубоком кухонном трансе. Лица посетителей сливаются в одно пестрое пятно, руки двигаются на чистом автоматизме. Лепешка за лепешкой отправляется на каменный под. Мои скудные запасы тают на глазах, но деревянная коробка под стойкой стремительно тяжелеет от звенящего металла.
Когда тесто заканчивается полностью, за окном уже сгущаются густые, синие сумерки. Я с трудом выталкиваю последних зевак на промозглую улицу и задвигаю тяжелый железный засов. Абсолютная тишина обрушивается на меня, оставляя наедине с бешеным стуком сердца и пульсирующей болью в стертых ногах.