Продолжая счастливое пение, Лули в очередной раз бросила влюбленный взгляд на Ронга и вдруг с ужасом увидела, как он допил свое пиво, расплатился с официантом и ушел. Ей захотелось броситься следом за ним, и лишь гордость не пускала ее превратиться в реку, выскочившую из своих берегов в небеса. * * * После двух дней дебатов по разным организационным и идеологическим вопросам настало 27 июля, день подведения первых программных итогов съезда. И вот, стоя перед собравшимися, Мао Цзэдун в красивом китайском халате зачитывал текст программы: Первое: вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия. В то же время в российском консульстве Елизавета Донская в своей комнате одевалась перед зеркалом, а Ландышева и служанка Джиао ей помогали. Ли наряжалась к балу-маскараду в китайский национальный костюм, надевала юбку-плахту. В костюме преобладали ярко-красные цвета. — Второе: установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу вплоть до уничтожения классов, — продолжал Мао зачитывать текст программы. Ли пристегнула плетеными пуговицами пояс и сказала: — Какой приятный ласковый шелест у этих тканей. — Третье: ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства (как то: машины, землю, постройки, сырье и так далее) и передать их в общественную собственность. Ли прикрепила спереди богато украшенный фартук и сетку цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами. — Ах, какая красота! — восхитилась Вера Михайловна. — Это очень красивый свадебный наряд невесты, — произнесла Джиао по-китайски. — Что она сказала? — спросила Ли. — Джиао, ты бы по-русски научилась говорить! — проворчала воспитательница, на что воспитанница возразила: — Зачем ей? Она у себя дома. Это мы у них в гостях. Нам надо учить китайский. Четвертое: объединиться с Третьим, то есть Коммунистическим, Интернационалом, — закончил Мао оглашать текст программы. — Прошу проголосовать. Кто за такую программу? — обратился к съезду председатель Чжан. Ли продолжала наряжаться. Надела головной убор из золотых лепестков, украшенный цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков. — Ах, какое чудо! — восхитилась Вера Михайловна. — Будто струи дождя стекают тебе на лицо. До чего же ты хороша в этом костюме, Лизочка! Ли в задумчивости посмотрела на себя в зеркало: — Струи дождя… Струи любви… Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски — les jets d'amour. — Да пора уж тебе влюбиться-то! — засмеялась воспитательница. — И желательно в Бориса Николаевича. — О нет! Только не Трубецкой, — мгновенно вспыхнула воспитанница. — Ты-то уж хотя бы не зли меня! — Зря, — возразила воспитательница. — Отличная партия! Все голосуют за него единогласно. Все присутствующие делегаты дружно подняли руки. — Единогласно!
— воскликнул председатель Чжан Готао. — Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, — предложил Ли Дачжао. Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь: — Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель — Чжан Готао. И тот смутился, забормотал: — Да, да… Прошу прощения! Ли закончила наряжаться. Она вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде. — Чем вам не китаянка? — засмеялась она. — И при том — прехорошенькая! — похвалила Ландышева. Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади к ней в китайском национальном костюме подходит какой-то юноша. И это не простой юноша, это… Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала длинными ресницами. — Господи, что это? — Что именно? — спросила Вера Михайловна. — Нет, ничего. — Где-нибудь жмет? — Да нет же! Говорю: все хорошо. А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао: — Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату. * * * В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы — халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии — широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты. Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ-Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Лиан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю: — Поехали! И машина покатила по вечерним улицам Шанхая. — Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? — спросил Лю Жэньцзин. — Хватило бы на всех делегатов съезда, — похвастался молодой богач. — Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался. — Недаром говорят, что ты и твой брат — одни из самых богатых людей Шанхая. — Есть такое дело. — И машина у тебя — высший класс. — У последнего русского императора была такая. — А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство? Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе: — Революция — сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать. — Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! — восхитился Ронг. — Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет? — Низкий человек суетливо поджидает удачу, а благородный муж с достоинством ожидает велений неба, — не моргнув глазом произнес Мин Ли. — Все-таки, без Конфуция нам хреново! — засмеялся Лю. И все тоже засмеялись, находясь в возбуждении от предстоящего события. Лю дергал ногой, и Ли Ханьцзюнь заметил это: — Лю, ты чего ногой дрыгаешь? Перестань так волноваться! — Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен, — нашлась у Мин Ли цитата из Конфуция. Лю взъерепенился: — Слушай ты, благородный муж! Мало тебе тогда синяков понаставили? Я могу добавить.