Конфуций продолжал сыпать мудрыми изречениями: — Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь. А если воспитанность затмит естество, получится Книжный Червь Лю Жэньцзин. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем. — Заткнись, Конфуций! — сердился Лю. — Коммунистическая партия Китая не нуждается в твоих изречениях. Но Конфуция уже невозможно было остановить: — Прошу тебя, Лю Жэньцзин, будь более человеколюбивым! Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия. — Слушай, я ведь точно тебе сейчас врежу! — Закрой ручей своего красноречия, Конфуций, не то его устье может и впрямь быть повреждено, — засмеялся Тигрёнок. — Не поговорить с человеком, который достоин разговора, то же самое, что пройти мимо бесценного клада. — Ну все, сейчас ты у меня получишь по морде! Лю сделал замах, как бы намереваясь ударить Мина, но Мин выхватил из кармана маску морщинистого старика и проворно надел ее себе на лицо. Трипль-фаэтон выехал на мост Вайбайду, с которого открылся прекрасный вид на консульство Российской империи. Уже отсюда можно было заметить, что там вовсю идет праздник. Из дверей выбегали гости бала-маскарада, разодетые в основном в китайские национальные костюмы, у многих на лицах маски. Со двора консульства начали взмывать в небо фейерверки. Ронг воскликнул: — Ух ты! Здорово! А Ли Ханьцзюнь заметил: — Главное — прибыть в разгар праздника, когда всем уже до фонаря, кто ты и откуда прибыл. Тигрёнок Ронг, приготовь свой французский. — Он у меня всегда наготове, Ли Ханьцзюнь. Го Лиан вел машину по мосту над рекой Сучжоухэ. Со всех сторон открывались прекрасные виды Шанхая. — До чего же красивый город! — воскликнул Ронг. * * * На бал-маскарад в консульство Российской империи в Шанхае собралось человек сто. Большинство было наряжено в китайские национальные костюмы — да и немудрено: их легче всего было достать или заказать на прокат. Над входом в здание, иллюминированное несколькими десятками разноцветных лампочек, красовался большой портрет Гроссе и надписи на китайском и русском языках: В. Ф. ГРОССЕ. 20 ЛЕТ КОНСУЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ В ШАНХАЕ Уже стемнело. В небо взлетали фейерверки, с треском взрывались, рассыпаясь многоцветными искрами. Гости весело смотрели в небо на эти огненные букеты, стараясь отогнать от себя невеселые мысли о потерянной Родине, о пугающем будущем, о нехватке средств, которую неизвестно чем можно будет пополнять. Здесь же присутствовали в своих повседневных церковных облачениях двое священников — отец Лаврентий Красавченко лет шестидесяти и отец Иоанн Витютнев лет на пять помоложе. Оба сурово молчали. Донской явился в генеральском мундире, но на лице у него сидела маска удивленного розовощекого юноши. — Прикажите музыкантам поспешить сюда! Будем танцевать в парке, — велел он.
Самсонов и Григорьев пришли в облачениях даосских монахов, на лицах — одинаковые маски бледных исхудавших старцев. При этом они не пропускали ни одного официанта с подносом, чтобы непременно поставить осушенные бокалы и взять новые с вином или пивом. Приподнимали маски с изнуренными минами и пили за милую душу. — Я уже не разбираю, кто тут настоящие китайцы, а кто наши, — признался Самсонов. — Вон те — китайцы. Гости от шанхайского правительства. Вон те — тоже. Богатые меценаты. Видишь, как наш консул перед ними выплясывает. — Григорьев показывал на две группы гостей. Около одной из них стоял сам виновник сегодняшнего торжества, наряженный как китайский император. — Выгадать момент и навалять им по первое число! — Нельзя, брат Самсонов! На какие шиши потом Гроссе будет задвигать такие журфиксы? Музыканты уже разместились в отдельном уголке парка, дирижер взмахнул руками, и струнный октет принялся играть «Канон» Пахельбеля. Автомобиль Ли Ханьцзюня, в котором сидели также Ронг, Лю и Мин, выехал с моста на улицу Дамин и свернул на улицу Хуанпу, приближаясь к консульству Российской империи. — Только чур не сразу! Дождитесь, когда они хорошенечко поднапьются, и только тогда действуйте, — предупредил Ли Ханьцзюнь. — Если удастся поджечь здание, это будет хороший подарок нашему съезду, — сказал Книжный Червь. — Только умоляю: действуйте осторожнее, чтобы никто нас не заподозрил, — наставлял благоразумный Ли Ханьцзюнь, на что у Конфуция мгновенно нашлась цитата: — У сдержанного человека меньше промахов. Как можно не доверять нам? Это все равно, что ехать в повозке без оси. — Конфуций, сними маску — я тебя все-таки ударю! — зверски оскалился Лю. — Не вздумайте только мне еще там подраться друг с другом или с кем-то из русских, — предупредил Ли Ханьцзюнь. — Да я же в шутку ему угрожаю, — буркнул Лю, явно криводушничая. Трипль-фаэтон самого богатого коммуниста подъехал к консульству. Го остался за рулем, чтобы быть всегда готовым дать по газам и увезти своих товарищей с поля боя, а Ли Ханьцзюнь, Ронг, Мин и Лю вышли из машины. Ли Ханьцзюнь зашагал впереди всех, показывая пример, как надо идти — неспешно и с достоинством. — Учись, Лю Жэньцзин, как должен вышагивать благородный муж, исполненный достоинства и чувства собственной правоты, — промолвил Конфуций, у которого неплохо получалось подражать походке Ли Ханьцзюня. Ронг вышагивал просто и естественно, а Лю никак не мог справиться со своей дерганной, взволнованной походкой. Все четверо вошли в парк, где их встречали двое лакеев. Ли Ханьцзюнь остановился, пропуская вперед Ронга. Тигрёнок обратился к лакеям по-французски: — Добрый вечер! Этот человек — Ли Ханьцзюнь, самый богатый предприниматель и меценат в Шанхае. Помогал деньгами Белому движению. Мы — его братья. Мы приглашены господином консулом Гроссе участвовать в празднествах по случаю двадцатилетия его деятельности в Шанхае. Лакеи, из бывших солдат Белой армии, с полупоклоном показали жестами, что гости могут пройти.