И уже тогда зазвучали из уст солдат и нижних чинов сомнения в необходимости войны. Многие солдаты, когда им говорили об интересах славянства, не понимали, о чем идет речь, даже само слово «славянин» не каждому из них было известно! Тульские, вятские, тверские, псковские, смоляне — понятно. А где эти славяне? Что за народ? Началась затяжная позиционная война, а значит — строительство сплошных линий траншей, в которых теперь предстояло мокнуть, гнить, кормить вшей и проклинать все на свете. За мужество и умелые боевые действия, проявленные в начале осени, полковник Трубецкой получил Святого Георгия четвертой степени, но даже это не утешало его, мечтавшего зиму встречать в покоренной Вене, а не в Карпатах, где австрияки перешли в наступление, и понадобилось большое напряжение для того, чтобы его отбить. Летом Юго-Западный фронт полностью перешел к обороне и с поставленными задачами не справился, потерял полмиллиона убитыми, ранеными и пленными и пополз назад, оставляя еще так недавно завоеванную Галицию. С этого проклятого года вся жизнь Бориса Николаевича слилась в некое бесконечное и постоянное отступление. Блистательный Луцкий прорыв, названный в честь своего главного героя Брусиловским, увы, оказался лишь недолгим лучом военного счастья России, и опять-таки за ним не последовало желанного рывка дальше — в Паннонию, на Будапешт и Вену. Отречение Николая II, а фактически — свержение последнего царя из династии Романовых, Трубецкой воспринял с ликованием. Наконец-то! И пуще прежнего возлюбил Брусилова, который горячо поддержал падение романовской монархии. Понравилось Борису Николаевичу и создание Временного правительства. Но солдатская смута со всеми унижениями и издевательствами, постигшими русское офицерство, после Февральской революции мгновенно усилилась. Всем стали целиком заправлять наглые солдатские комитеты. В штабе полка, которым руководил произведенный в полковники Трубецкой, рвали на себе волосы, когда каждое решение штаба подвергалось обсуждению и недоверию со стороны руководителя местного солдатского комитета — солдата со странной фамилией Ненако — то ли русина, то ли украинца. Постоянно только и знай слышалось: — Ненако запретил выполнять приказ. — Вы, вашскородь, сперва у Ненако разрешение спросите. — Товарища Ненако есть резовлюция? Нету — тогда не будем подчиняться. Всех, кто подчинялся не офицерству, а Ненако, один из записных полковых остроумцев наименовал «ненакомыслящими». Однажды Трубецкой в бешенстве воскликнул: — У нас теперь не жизнь, а какое-то сплошное ненако! Его охватило отчаяние, как тогда в Вене, когда он не смог наброситься на Шварценшванна и избить его до смерти, вместо чего впал в какую-то позорную покорность этому ничтожеству. — Где там этот Ненако? Ведите меня к нему! Его привели, и взору полковника предстал наглый прохвост, вышедший навстречу храброму георгиевскому кавалеру, что-то жуя. — Чего надь? — спросило это жующее существо, и Трубецкой понял: сейчас или никогда! — Вы Ненако? — Ну я.
— Отвечать по уставу! — Кончились ваши уставы. — Молчать! — Но-но! Революцию не перекричишь, офицерик! И тут он решился. Стремительно выхватил револьвер и выстрелил прямо в жующее рыло. И еще раз — в уже упавшего навзничь и брызжущего кровью Ненако. Солдаты обомлели от такой контрреволюции. Трубецкой медленно развернулся и зашагал прочь. И никто не выстрелил ему в спину. Брусилов вскоре вызвал его к себе лично и объявил, что отправляет Трубецкого в продолжительный отпуск, поскольку здесь, в окопах, его ожидала неминуемая расправа. Так, в мае 1917 года Борис Николаевич оказался в своем имении в окружении отца, матери и сына, сестер и племянников. Вскоре он узнал о назначении своего кумира Верховным главнокомандующим. Вместо генерала Алексеева. — Романовы всегда ничего не понимали, — прокомментировал он эту новость. — Его с самого начала войны надо было сделать верховным. À теперь… Лучшего полководца войны поставили командовать всей русской армией тогда, когда этой армии уже на деле не существует. Однако недолго любимый полководец продержался на посту Верховного главкома — менее двух месяцев. После неудачного июньского наступления Брусилова сняли и заменили… Кем! Корниловым! Этим авантюристом! В ноябре 1914 года Корнилов, будучи начальником 48-й пехотной дивизии, желая выделиться, вопреки указаниям Брусилова, совершил безрассудный рывок на Венгерскую равнину, был разгромлен дивизией гонведов, угробил тысячи людей и был бы отдан Брусиловым под суд, не случись заступничества со стороны генерала Цурикова. После смещения Брусилова и назначения на его место Корнилова Борис Николаевич полностью разочаровался во Временном правительстве и возненавидел Керенского. Тем же летом у него состоялся неожиданный разговор с сыном. Девятилетний Микки достаточно возмужал в отсутствии отца, казался чуть ли не четырнадцатилетним. И однажды, гуляя вдоль берега пруда, резко обратился к отцу: — Папа, почему мы все говорим друг другу «вы»? — That's because… — Прошу вас, давайте по-русски! — Хорошо. Потому что так заведено в нашем семействе. Ведь и в английском «уои» — это «вы». — Но при чем тут английский! Мы же не англичане! Мы русские и должны жить по русским обычаям. — А вам не кажется, Микки, что вы еще слишком молоды и не можете ставить под сомнение семейные традиции? — Я не хочу быть Микки! — воскликнул сын. — Я не хочу, чтобы моего отца называли Бобби. Хочу говорить «каша», а не «порридж». Кстати, и в английском существовало слово «thou», то есть «ты». — Существовало. Но англичане решили, что для всеобщего равенства всем лучше называть друг друга на «вы», то есть «уоu». — Но о каком равенстве может идти речь в этом мире! Хочу, чтобы вы называли меня Мишей. Чтобы ты называл меня Мишей. Папа, разве ты не видишь, что в русском семействе все эти английские традиции смешны? — Я гляжу, вы отменно развиты, коли способны на столь дерзкие рассуждения, — не на шутку растерялся Борис Николаевич. — Понятно, — грустно усмехнулся сын. — Стало быть, только «вы».