Тогда скажите мне, мистер Бобби, где на самом деле моя мать? — Она утонула. — Я много раз слышал эту сказку. Где она? — Ее нет. And that's the final truth. Когда осенью большевики взяли власть, семья Трубецких находилась в Москве. Они сидели безвылазно в фамильном доме, а Борис Николаевич ходил на встречи общества георгиевских кавалеров, собиравшихся на квартире Брусилова, отстраненного от должности Верховного главнокомандующего. Как и множество других офицеров, находившихся в Первопрестольной в те роковые дни, кавалеры вместе с Брусиловым постановили ни во что не вмешиваться, не выступать вместе с восставшими юнкерами Александровского училища за ненавистного Керенского против большевиков. Пусть две гадины сожрут друг друга — таково было их наивное рассуждение. И когда войска большевиков разгромили сопротивление юнкеров и штурмом взяли Кремль, все эти мудрые и осторожные офицеры, словно проснувшись, вздрогнули и потянулись подальше от столиц развалившейся империи — на Дон — собирать ополчение, чувствуя себя новыми Миниными и Пожарскими, призванными явиться вскоре и освободить Москву и Петроград. Все они верили, что «ненакомыслящие» в недалеком будущем перегрызутся между собой, и их можно будет взять голыми руками. Но на самом деле, для Бориса Николаевича Трубецкого продолжилось его затянувшееся отступление, начавшееся пять лет назад в Вене. Отец, мать, сестры и племянники вскоре переправились в Англию к деду Александру Васильевичу, в революционный год находившемуся на Туманном Альбионе. А вот сына Борис Николаевич оставил при себе. — Я не хочу в Англию! — решительно заявил Микки и так зло посмотрел на отца, что тот испугался. — Но я не могу оставить вас при себе, Микки. Предстоят тяжелейшие испытания, лишения, опасности. — Я хочу быть с вами, — сжав побелевшие губы, объявил сын и еще решительнее добавил:- С тобой, папа! И сердце полковника Трубецкого дрогнуло. Герой Первой мировой войны генерал Брусилов во время Московского сражения был тяжело ранен снарядом, залетевшим в его квартиру, и остался выздоравливать там, в Белокаменной. Добровольческую армию начал формировать в Новочеркасске генерал Алексеев, а возглавил Белое движение на Юге России не кто иной, как Корнилов. Боготворя Брусилова, Трубецкой не мог теперь подчиняться ни Алексееву, ни тем паче Корнилову и отбыл не на Дон, а на Волгу — в распоряжение подполковника Генерального штаба Каппеля. Под его командованием брал Сызрань и Симбирск, действовал столь храбро и умело, что Каппель, произведенный в полковники, сказал ему: — Я бы ходатайствовал о присуждении вам Георгия третьей степени, но в братоубийственной войне орденами не награждают. Вскоре армия Каппеля, назвавшая себя Народной, овладела Казанью, где захватила огромную часть золотого запаса Российской империи, склады с вооружением, боеприпасами, амуницией, медикаментами. На сторону каппелевцев перешла находившаяся в Казани Академия Генерального штаба во главе с генералом Андогским, и в ней же состоял Донской, тогда еще полковник.
С тех пор они и подружились — Борис Николаевич и Александр Васильевич, тезка его деда и Суворова. Август 1918 года в череде непрестанного отступления Трубецкого оказался подобен Брусиловскому прорыву — бабье лето перед долгой зимой. Казалось, вот-вот отсюда, из Казани, начнется стремительный и победоносный поход на Москву, а оттуда — на Киев, Будапешт, Вену. К началу сентября советская власть была уничтожена на всем Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, и вся эта восточно-русская мощь готова была потечь на запад… Но красные начали наступление и стали побеждать. Народная армия Каппеля, даже имея таких храбрых офицеров, как Трубецкой, не смогла удержать Казань. На другой день после Казани пала и Сызрань. Для Бориса Николаевича снова началось унылое отступление. — Ненако… Кругом какое-то сплошное ненако, — часто шептал он, скрипя зубами. В ноябре 1918-го он был в Омске при формировании правительства Колчака. В декабре колчаковцы предприняли наступление, взяли Пермь, но под Уфой потерпели поражение и стали медленно отступать. Весной следующего года полковник Трубецкой участвовал во взятии Ижевска и Воткинска, но в душе он уже разуверился в возможности избавления от унылой череды отступлений и оказался прав — колчаковцев снова остановили и заставили отступать. Он и в своем любимом Гумилёве разочаровался, однажды с горькой иронией вспомнил его «Наступление»: И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага. — Какие жемчуга! Какая еще девушка! Как это — рядить победу в жемчуга? Чушь собачья! Сын был при нем, переезжал из города в город, носил мундирчик и страстно желал победы Белой армии, за которую безнадежно сражался его отец. Он настоял, чтобы они перешли на «ты» и чтобы отец называл его Мишей, а не дурацким Микки. — Папа, я не хочу отсиживаться. Хочу быть рядом с тобой в строю. — Ну о чем ты говоришь, Мишенька! Успеешь еще повоевать, милый. Эта свистопляска надолго раскручивается. Борис Николаевич похоронил его в Уфе, где Мишу убило крупным осколком снаряда во время наступления красных. Похоронил в тот же день, потому что надо было спешить — белые оставляли Уфу. Стоя над свежей землей, полковник Трубецкой обещал сыну, что вернется на могилу своего Миши, хотя знал, что обещание вряд ли выполнит и его отступление, ставшее пожизненным, продолжится. Где его мать, Миша так и не узнал, поскольку Борис Николаевич считал, что сможет поведать ему о таких вещах не ранее достижения восемнадцати лет. Потом было решающее сражение с красными, разгром колчаковских армий, отступление, отступление, отступление — из Западной Сибири в Восточную, из Красноярска в Иркутск, выдача и расстрел Колчака. В отряде Каппеля Борис Николаевич стремился к Иркутску, чтобы освободить несчастного адмирала, но весть о расстреле заставила Каппеля изменить решение о штурме города. На этом история Белой армии Колчака завершилась.