Вместе с ее остатками полковник Трубецкой оказался в Чите, а когда красные захватили Забайкалье, отступление привело его в Маньчжурию. В Харбине он встретился с Донским, коего Колчак за какие-то неведомые заслуги успел произвести в генералы. — Борис Николаевич, — скорбно произнес Донской, — я знаю, как высоко вы почитаете генерала Брусилова. Мужайтесь… — Убит? Расстрелян этими подонками?! — вскрикнул Трубецкой в ужасе. — Хуже, — ответил Донской точно так же, как некогда отец сообщил ему о бегстве Нэдди. — Перешел в услужение к большевикам. — Не может быть! Не верю! Это точные сведения? — Точнее не бывает. — Ах ты… Боже мой!.. Опять ненако! Еще одна нестерпимая пощечина судьбы досталась несчастному Борису Николаевичу. Осознание того, что кумир оказался предателем, жгло его столь же сильно, как потеря жены и сына. Целый месяц приходилось преодолевать черную душевную боль. Даже к Донскому, вестнику беды, отношение стало прохладнее. Ну кто такой Донской? Штабной генерал. Таких еще называют паркетными. Какое точное слово! Положа руку на сердце, Борис Николаевич за последние семь лет жертвенной службы Отечеству куда больше Донского заслужил генеральское звание. И он понимал это теперь как никогда ясно. Начались разговоры о создании здесь, в Китае, грядущей освободительной армии, которая, набрав силу, начнет новое наступление на большевиков. Борис Николаевич в этих разговорах участвовал, но относился к ним с иронией. Кто будет создавать эту освободительную армию? Паркетные генералы? И такая паркетная армия мигом сгорит от красного огня. Вскоре Донской отправился в Шанхай, где уже давно находилось его семейство. Жена Донского была сестрой генерального консула Гроссе. Здесь же, в Харбине, оказался и племянник Гроссе, Арнольд, приходившийся Борису Трубецкому троюродным братом по материнской линии. С ним и еще двумя офицерами Борис Николаевич и отправился следом за Донским в Шанхай. На пароходе «Речная красавица» полковником Трубецким вдруг овладело чувство какой-то легкомысленной новизны. Будто не было на свете венского психоаналитика, укравшего у него жену, не было трагических отступлений от самых Карпат до самой Маньчжурии, свежей земли над могилой сына в Уфе, обещания вернуться, не было предательства Брусилова, не было самой жизни Бориса Николаевича, а он только что появился на свет — прямо здесь, на палубе «Речной красавицы», уже тридцатипятилетним полковником. Лопаткин своим идиотским самоубийством подпортил ему это ощущение неожиданной свежести. И с певичкой на пароходе у него ничего не вышло. Зато, когда он увидел юную дочь генерала Донского, свежее рассветное чувство вновь засияло в нем. Чудесная девушка Ли не просто понравилась ему. Она вселила надежду, что никакие надежды не рухнули. А потом… Потом было ее бегство с китайцами, пожар в консульстве. И, как восклицательный знак, эта оскорбительная пощечина от китаянки. * * * В парке Хуанпу светало. У озера в беседке на скамейке сидел Мяо Ронг. Ли спала, положив ему голову на колени.
Рядом шумел водопад. Ронг задумчиво смотрел на озеро и на водопад, на ветви деревьев и крыши беседок в парке. Ли проснулась, медленно подняла голову, посмотрела на водопад. Произнесла по-русски: — «И водопад белел во мраке, точно встающий на дыбы единорог…» Струи любви… Она посмотрела на Ронга. Он сказал по-французски: — Проснулся первый луч солнца моего. Доброе утро, луч! — Струи любви… — повторила Ли, тоже возвращаясь к французскому. — Так ты не приснился мне, Тигрёнок Мяу! — Как видишь, нет. — Ты еще не передумал на мне жениться? — Как же я могу передумать! Конечно, нет! Я люблю тебя так сильно! Кроме тебя мне никто не нужен. — Но я ненавижу коммунистов. Они лишили нас Родины, разрушили наш прекрасный мир. Они убили нашего государя, прекраснейшего человека. Заставили бежать сюда. — О, как я благодарен им за это! — Благодарен?! — Конечно, ведь иначе мы бы не встретились с тобой. — Ах, вот оно что… Да, а ведь ты прав. Спасибо вам, коммунисты! Ли улыбнулась Ронгу, поцеловала его в щеку. Ронг сильно прижал девушку к себе. Она продолжила рассуждать: — Получается, что… Что и я благодарна большевикам! Вот так новость! Я, дочь белого генерала Донского, теперь говорю спасибо Ленину и его шайке! Ли задорно рассмеялась. Ронг тоже. Вдруг неподалеку зазвучала флейта. — Что это? — спросила девушка. — Тайцзицюань, — ответил юноша. — Что-что? — Оздоровительная гимнастика, которую выполняют под музыку на рассвете. Вон, смотри, уже сходится народ. Эту утреннюю гимнастику предпочтительно совершать в каком-нибудь красивом месте на природе. Парк Хуанпу, озеро, водопад — что может быть лучше для такой цели? И действительно, к озеру начали стекаться люди, под звуки флейты они принялись исполнять упражнения гимнастики тайцзицюань. — Нам пора уходить, — с грустью сказала генеральская дочка. — Пойдем на набережную. Встретим вместе наш первый рассвет! — предложил молодой китайский коммунист. — Мне теперь решительно все равно, куда идти, — отрешенно сказала Лиза по-русски. * * * На рассвете в парке возле консульства Российской империи за столиком сидели, выпивали и закусывали Арнольд и только что явившийся откуда-то злой, как собака, полковник Трубецкой. Неподалеку от них за другим столиком расположились Самсонов и Григорьев. Самсонов спал, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову чуть ли не на спину себе. Григорьев тоже спал, но — уронив голову на тарелку. — A glooming peace this morning with it brings. The sun for sorrow will not show his head… — проговорил Борис Николаевич. — Что это вы, полковник, на английский перешли? — спросил штабс-капитан. — Шекспир, — пояснил Трубецкой. — Мрачный мир приносит нам сегодняшнее утро. Солнце от горя не хочет показать свою… башку. — Он схватился обеими руками за голову, которая у него явно раскалывалась, и тихо проскрипел зубами: — Ненако! — Ах, ну да, вы же у нас англоман. Если все же срастется ваш брак с моей кузиной, куда вы ее потащите? В православную церковь или в англиканский храм?