— Я не зря припозднился. Мне удалось подслушать разговор двух шпиков. Наша научная конференция кажется им подозрительной. Кстати, вон и они. Ронг кивнул в сторону улицы, на которой появились два шпика. Они остановились, стали прикуривать. С подозрением посмотрели на здание общежития. — Надо сообщить об этом, — сказал Мин. Он помчался внутрь здания, вбежал в общий зал и сделал знак Мао Цзэдуну — ударил ребром правой ладони свою левую руку, как бы перерубая ее. Увидев сигнал, Мао немедленно воззвал: — Предлагаю вернуться к обсуждению лингвистических вопросов. У нас есть докладчик — Лю Жэньцзин. Пожалуйста, Лю. И Книжный Червь неспешно принялся читать заготовленную заранее статью из малотиражного журнальчика «Родной иероглиф». * * * Солнце клонилось к закату, озаряя розовыми и оранжевыми красками сказочно красивые виды окрестностей горы Шэ. По реке в широкой лодке, любуясь закатом, плыли Мао, Хэ, Сневлит и Никольский, Мин налегал на весла, а Ронг переводил гостям с китайского на французский. — Скажи, что все в порядке, — сказал Мао. — К счастью, среди делегатов есть один богач. Ли Ханьцзюнь, делегат от шанхайской организации. Он приходится младшим братом Лю Шучэну, одному из богатейших людей в Шанхае. И сам очень богат. В прошлом году Ли Ханьцзюнь построил новый особняк в Хуанпи Нан Лу. Это неподалеку от гимназии, в которой мы провели первое заседание. Ли Ханьцзюнь любезно предложил съезду переместиться туда. В его владения никакие шпики не сунутся. Ронг перевел сказанное Мао, а Сневлит перевел Никольскому на немецкий, сильно укоротив информацию: — Съезд перемещается в более надежное место, в какой-то богатый особняк. — Ну и прекрасно! — отозвался гость из Советской России, встал, расправил плечи, любуясь красотами горы Шэ. Произнес по-русски: — Красота-то какая! Мао и Хэ, отвернувшись от Сневлита и Никольского, смотрели на гору Шэ. — Вот проныра этот Ли Ханьцзюнь! — усмехнулся Усатый. — Представитель богатой буржуазии в коммунистическом движении. — Зато дом у него куда более надежный, чем выискала жена Ли Дачжао, — произнес Мао. — Не могла сразу обратиться к Ли Ханьцзюню! Ронг, которому больше не надо было переводить, лег боком на край лодки, смотрел в воду, опустил в нее руку, наблюдал, как струи воды обтекают его кисть, и в голове его звучал голос поющей Лули. — Струи любви… — произнес влюбленный юноша мечтательно. — Что, дружок, уже скучаешь по своей певичке? — отдыхая от весел, спросил Конфуций. — Нет. Не по ней. По той, кого еще не встретил, — вдруг неожиданно даже для самого себя признался Тигрёнок. — «Скучаю по той, кого еще не встретил». Красиво сказано, Мяо Ронг! — похвалил поэт и стал снова задумчиво смотреть на гору Шэ. — Как пленителен наш Китай на закате! Гора Шэ… Изящная, словно молодая красавица… Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере: Горы! Их вершины вонзились в небесные синие взоры. Небо падало вниз, Но его — вершин поддержали опоры.
— Он поет? — спросил Сневлит по-французски. — Он читает стихи. Мао Цзэдун — превосходный поэт, — сказал Ронг. — Поэзия и революция — сестры, — заметил Сневлит. — Что он сказал? — спросил Хэ. — Что поэзия и революция — сестры, — перевел Тигрёнок с французского на китайский. — Нет, — возразил Мао. — Революция и есть поэзия. * * * В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские. — Тут даже вечер не приносит прохладу! — сказал Арнольд, пробуя китайскую. — Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, — предостерег его генерал. — У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю…», как сказал Пушкин. — А китайцы? — спросил полковник. — Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, — продолжал свою лекцию Донской. — Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником. — Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, — засмеялся Трубецкой. — Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! — произнес Гроссе-младший. — Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, — поддержал племянника Гроссе-старший. — Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! — прорычал генерал. Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам. — Вот у них и пельмени… — продолжал экскурсию Донской. — Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны. — Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, — посоветовал консул. — А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? — изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал. — А вы заметили? — Еще бы мне, отцу, да не заметить! — Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра! — Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»? — Может быть, может быть… — неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично. — Пора уже по-китайски говорить, — заметил ему генерал. — Виктор Фёдорович, как будет по-китайски «может быть»? — Кененг ши, — отозвался Гроссе. — Так вот, Борис, — кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца! Нет иного лекарства от любви, как новая любовь. Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку: — Кененг ши. * * * В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга.