— Мы снова сегодня будем спать урывками? — засмеялась Лули. — Что поделать, придется. Нам так много задали домашних заданий! По науке любви. Их надо выполнить. — Мне нравится твой острый ум, малыш. Ну что ж, приступим к домашним заданиям? * * * Над входом в здание общежития женской гимназии Бовэнь утром 23 июля красовалась вывеска, написанная на длинном куске простой материи: «Всекитайская лингвистическая конференция». Перед зданием важно прогуливались Мин Ли и Го Лиан, следя за тем, чтобы все было в порядке. А тем временем в небольшом общем зале этого женского общежития, поставив стулья кружком, рассаживались участники «лингвистической конференции», прибывшие в Шанхай из разных концов Китая. Из Пекина — Чжан Готао и Лю Жэньцзин по прозвищу Книжный Червь, из Чанша — поэт Мао Цзэдун и Усатый Хэ Шухэн, из Ухани — Дун Биу и Чэнь Таньцю, из Гуанчжоу — Чэнь Гунбо, из Цзинани — Ван Цзиньмэй и Дэн Эньмин, от Шанхая тоже двое представителей — Ли Дачжао и Ли Ханьцзюнь, а один — Чжоу Фохай — приехал из Токио. Эти двенадцать человек являлись делегатами и имели решающие голоса. Кроме них приехали участники, имеющие совещательные голоса, — Бао Хуэйсен из Гуанчжоу и два иностранных гостя, представители Коминтерна — Хендрикус Сневлит, более известный в Китае под псевдонимом Маринг, и Владимир Абрамович Нейман, носивший псевдоним Никольский; при них два переводчика: один, Чжан Тайлэй, переводил Сневлиту на немецкий, другой, молодой журналист Цюй Цюбо, Никольскому — на русский. Из собравшихся здесь молодых людей только Ли Дачжао, Хэ Шухэну и Сневлиту-Марингу было за тридцать. Остальные — совсем еще юноши от девятнадцати до тридцати. Все достали тетрадки и ручки, чтобы записывать происходящее. В наступившей тишине первым взял слово Мао Цзэдун: — Итак, нас здесь двенадцать делегатов съезда. По двое от Пекина, Шанхая, Чанша, Ухани, Цзинани и по одному от Токио и Гуанчжоу. В качестве присутствующих — спецпредставитель от Чэнь Дусю — Бао Хуэйсен, наблюдатель от Коминтерна Сневлит и наблюдатель от Дальневосточного секретариата Коминтерна Никольский. Учитывая конспирацию, предлагаю сразу перейти к делу. Наша цель — создание Гунчаньдана — Коммунистической партии Китая! Го и Мин, прогуливающиеся у входа в здание, имели задание следить за конспирацией. В случае появления подозрительных личностей, они должны были немедленно сообщить об этом внутрь, чтобы там принялись обсуждать вопросы лингвистики. — Наш парижский Тигрёночек так до сих пор и не появился! — сказал Го с усмешкой. — Опять у своей певички, — ответил Мин. — Какой еще? — Певица Лули. Поет то на пароходе «Речная красавица», то в ночном клубе «Ночная красавица». — А, так я ее знаю. Бывал на ее выступлениях. Очень красивая. И поет очень красиво. Но постой… она же лет на пятнадцать его старше. — Если не больше. Но разве это помеха для любви? Она действительно красива и поет волшебно. — Но разве Мяо Ронг сюда для этого приехал? — Получается, для этого.
Конфуций сказал: «Я еще не встречал человека, который любил бы добродетель так же сильно, как любят женскую красоту». В зале продолжалась «лингвистическая конференция». Снова выступал Мао Цзэдун: — Предлагаю выбрать председателем съезда представителя пекинской делегации Чжан Готао, а секретарем — представителя от Токио Чжоу Фохая. — Обоим по двадцать с небольшим, — возразил Ли Дачжао. — У нас есть делегаты постарше — Дун Биу, Хэ Шухэн… Конфуций учит всегда отдавать предпочтение старшим. Шанхаец Ли Дачжао считался в зарождавшемся китайском коммунистическом движении одним из бесспорных лидеров, и к его мнению принято было прислушиваться, но тут вдруг второй делегат от Шанхая, молодой богач Ли Ханьцзюнь, дерзко возразил ему: — Мы с порога отметаем устаревшие догмы Конфуция! Да и ты, Ли Дачжао, насколько мне помнится, в своих статьях развенчиваешь Конфуция как философа тирании. Ли Ханьцзюня поддержал Чэнь Таньцю: — Слушаясь его заветов, Китай соблюдал покорность и попал в зависимость от иностранцев. Неожиданно на сторону молодых встал Усатый: — И вправду, наша молодежь сейчас очень хороша! — Кто за выдвинутые мной кандидатуры? — громко спросил Мао. Все подняли руки. Кроме Ли Дачжао. — Почти единогласно, — обрадованно произнес Мао. — Предлагаю избрать не одного, а двух секретарей, — продолжил развивать успех Усатый Хэ. — И вторым — Мао Цзэдуна. Кто — за? Снова все подняли руки. Кроме Ли Дачжао. Но, посмотрев на всех, он тоже на сей раз позволил своей руке устремиться вверх. И потом стал смущенно накручивать усы, которые у него были еще пышнее, чем у Хэ Шухэна. — Мао так Мао. Кстати, очень хороший поэт, — бормотал он. Перед входом в здание Го и Мин продолжали неспешно беседовать: — Как думаешь, Конфуций: чья линия сегодня одолеет? Мао Цзэдуна или Ли Дачжао? — Я за Ли Дачжао. Он конфуцианец. И он — сторонник Ленина, — без тени сомнений откликнулся Мин Ли. — А я за Мао Цзэдуна. Он — сторонник Китая! — с вызовом возразил Го Лиан. В зале продолжали решаться отнюдь не лингвистические дела. Теперь все сидели на стульях, а Чжан, Чжоу и Мао — отдельно за столом. Чжан руководил съездом, а Мао и Чжоу записывали. — Переходим к первому и главному вопросу, — взволнованным голосом произнес Чжан и важным взором обвел всех собравшихся. Наступила благоговейная тишина. — Кто за то, чтобы сегодня и сейчас мы провозгласили создание Гунчаньдана — единой Коммунистической партии Китая? Все делегаты подняли руки. — Единогласно! — воскликнул Мао. — Поздравляю! — выдохнул Чжан. — С этого момента начинается история нашей партии! Все в зале дружно захлопали в ладоши. Тем временем перед зданием женского общежития наконец-то появился заспанный и взъерошенный Ронг, который не был делегатом, а таким же, как Го Лиан и Мин Ли, одним из рядовых организаторов Первого съезда Компартии Китая. — А вот и наш Тигрёночек! — засмеялся Го. — Как спалось в объятьях влажного жасмина? — Не сыро? — съязвил Конфуций. — Песенками не замучила? — Напрасно веселитесь, — сердито ответил Ронг.