С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст. Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки в крошечной гостинице у однорукого Лао Бао, будет есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться. Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума от того, что его нет рядом. И заплачет горестно. * * * На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами. — Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? — говорил Самсонов. — Ты-то всего лишь третье утро здесь встречаешь, это я уже второй месяц живу. — И ни разу не подрался с косоглазыми? — Тебя ждал. — Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой… Они ведь государя императора расстреляли! — Нет, государя — мадьяры, — возразил Григорьев. — Ну по Кремлю в семнадцатом из орудий лупили. — Там тоже мадьяры и чехи. — Да какая разница! Главное, что китаезы в рядах у красных воевали. Скажешь, нет? — Воевали. А за нас — не воевали. — Ну так а я о чем говорю! Они шли дальше, разглядывая бушующее море товаров и примеряясь, над кем сподручнее учинить расправу. * * * Женское общежитие стало роддомом, из которого ребенка вскоре перевели в более удобные помещения. Второй день «лингвистического съезда» новорожденной Коммунистической партии Китая проходил в богатом доме Ли Ханьцзюня на улице Ванчжилу. Супруга Ли Дачжао, изрядно накормив голубей, слетавшихся к ее угощению, казалось, со всего Китая, сбросила остатки корма с тарелки на асфальт, вошла в дом, прошла через внутренний дворик и заглянула в гостиную. Не сказать, что зал второго дня заседаний был намного больше. Комната восемнадцати метров, посередине — большой четырехугольный обеденный стол, а вокруг него — стулья и табуретки. Но внутреннее убранство гостиной отличалось куда большей роскошью и изысканностью, нежели простенький общий зал в женском общежитии. На столе красовался изящный чайный сервиз, возвышалась дорогая стеклянная цветочная ваза, рядом — целое озеро меди, обрамленное берегами, украшенными деревцами, среди которых блуждал олень — пепельница. В углу поставили маленький столик, за которым сидели Чжан, Чжоу и Мао. Мао вел протокол. В отличие от остальных, он сегодня неожиданно явился в длинном традиционном халате и был похож на даосского монаха. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда — Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Гунбо, Лю, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский. Ван почувствовала, как в зале растет напряжение, разгораются споры. Делегаты вскакивали, махали руками. — Вы что, действительно верите в возможность захвата власти? — шумел ее муж. — А почему бы и нет? — воскликнул Лю, и Ван с неприязнью подумала о нем: «Молокосос!
Еще смеешь перечить моему мужу! Книжный Червь». — Юношеский максимализм! — возразил девятнадцатилетнему пекинскому делегату Дэн Эньмин. «Правильно», — подумала Ван. — Впереди великие сражения! — с пафосом объявил Цзиньмэй. И вдруг сильный кашель стал его колотить. * * * И первое сражение было не за горами. Пока второй день съезда бурлил дебатами, по той же Торговой площади шли Го Лиан, Мин Ли и Мяо Ронг. Покупали на вечер еду и выпивку. — Сами там решают судьбу Китая, а нас отправили за выпивкой и закуской, — проворчал Конфуций. — Да ладно тебе! Хорошо, что дом Ли Ханьцзюня не надо охранять, — возразил Го. — Смешно, что полиция, которой мы боялись, теперь нас же и охраняет, — улыбнулся Тигрёнок. Го заметил Самсонова и Григорьева: — Противно, что мы боремся за коммунизм, а здесь, в Шанхае, находят прибежище недобитые белогвардейцы. — Вот нам и надо их добить! — сжал кулаки Мин. — С чего-то ведь следует начинать борьбу за дело коммунизма! — А что Конфуций говорил о поверженных врагах? — ехидно спросил Ронг. — Они еще не до конца повержены, — возразил ярый конфуцианец. — Кстати, вон — два русских офицера. Один из них был пьяный на пароходе, когда мы плыли в Шанхай. Все на нас пялился злобно. — Давайте их лучше обойдем стороной, — предложил Мяо Ронг, предчувствуя, что эта встреча добром не кончится. — Ты что, Тигрёнок, струсил? — усмехнулся Го Лиан. — А ты предлагаешь подойти и спросить у них, кушали ли они сегодня? Самсонов и Григорьев неуклонно двигались им навстречу. — Вон, глянь, какие рожи! — сказал Самсонов. — Постой, постой… Вон того я на пароходе видел. А еще раньше — как раз в бою под Читой. Бог мне судья, но это он. За большевичков кровь проливал, стервяка! И оба подпоручика с неприязнью воззрились на идущих им навстречу Го, Мина и Ронга. Встали у них на пути. — Здравствуйте, уважаемые! Куда путь держим? — грозно спросил Григорьев. А Самсонов дал ускорение: — По мордасам не желаете ли получить? Китайцы не понимали по-русски, и Го поспешил поставить иммигрантов в известность об этом. — Что он сказал? — спросил Самсонов. — Говорят, не понимают по-русски, — перевел Григорьев, поверхностно успевший нахвататься расхожих китайских слов и выражений. — По зубарикам не хотите огрести? — снова поинтересовался Самсонов, говоря столь милым голосом, будто спрашивал, не хотят ли молодые китайцы принять приглашение за его счет в ресторан. И тотчас, без промедления, ударил Мина в лицо. Мин рухнул навзничь. Ронг, растопырив руки, встал перед Самсоновым и Григорьевым как ненавистная им пятиконечная звезда и воззвал по-французски: — Постойте, вероятно, тут какая-то ошибка! Однако его чистейшее парижское произношение не помогло. — Ты тоже хочешь? Будьте любезны! — И Самсонов нанес ему удар в лицо. Однако Ронг ловко увернулся и сам ударил Самсонова в ухо. Тем временем Григорьев точным ударом сбил с ног Го Лиана. Мин, вскочив, ударил Самсонова в живот, но тотчас получил удар со стороны Григорьева и снова упал.