В горле стоял ком. Я сглотнул — не прошло. Провёл ладонью по лицу — и с каким-то отстранённым удивлением обнаружил, что оно мокрое.
Плачу, значит.
Семидесятилетний мужик. Битый, ломаный, циничный, всё на свете просчитавший. Стою в чужом доме, в чужом лесу, реву как пацан — и ничего не могу с собой сделать.
Ну что ж, Пахомов. Взрослый, разумный, всё сделал правильно. Родителей успокоил. С Мариной расстался — чисто, по-честному, без вранья и без надежд. Разложил всё по полочкам, как учили в Чехове.
Хоть медаль на грудь вешай.
Только почему-то от этой правильности хотелось выть.Я опять отрезал и опять что то убил в себе.
Глава 4 Движения
Адаптация к новой, столичной жизни давалась мне куда тяжелее, чем я думал.
И дело было вовсе не в быте. Метро, эскалаторы, толчея, дефицит, хитрая система в магазинах — всё это меня не трогало ни секунды. Я, человек из будущего, повидал города и побольше, и в московской подземке ориентировался лучше иного коренного жителя. Тут проблемы не было.
И связи мне были ни к чему .
Любой нормальный провинциал на моём месте землю бы рыл, чтобы обрасти в столице нужными знакомствами. Втереться к детям профессуры, набиться в приятели к отпрыскам номенклатуры, зацепиться за полезных людей. Связи в этом городе — всё. Ключи от всех дверей.
А мне это было не нужно. Совершенно. Потому что я-то знал: через четыре года вся эта столичная иерархия полетит вверх тормашками. Академики-отцы пойдут читать лекции за копейки, замминистры-папаши окажутся не у дел, а лощёные мальчики с их фирменными джинсами растеряются в новой жизни, как слепые котята. Все эти драгоценные связи, за которые тут держались зубами, через несколько лет не будут стоить ломаного гроша. Так на кой чёрт тратить силы, чтобы их выстраивать?
Нет. Мне нужно было совсем другое.
Мне нужен был просто живой человек рядом.
Вот в чём была настоящая беда. Я был один. Абсолютно, тотально один в огромном чужом городе.
В Хабаровске у меня были свои. Родители ,Марина, к которой можно приехать. Руслан, тусовками, куда всегда можно завалиться. Даже Лена — далёкая, чужая, но связанная со мной тысячей ниточек с самого детства. Там меня знали. Там я кому-то был нужен.
А здесь — никого.
Утром я шёл в институт, где меня вежливо не замечали. Сидел на лекциях среди чужих спин, на переменах стоял в стороне, пока вокруг гудели чужие компании — обсуждали чужие дачи, чужие дни рождения, чужие романы. Со мной были приветливы, корректны — и абсолютно равнодушны. Чужак, пришедший в середине пути. Инородное тело, которое коллектив обтекал, как вода обтекает камень.
А вечером я возвращался в пустую чужую квартиру. Квартиру внука Петра Васильевича, где всё было не моё: чужие книги на полках, чужие фотографии на стенах, чужой запах. Включал свет, грел чайник, садился к столу — и на меня наваливалась мёртвая, гулкая тишина жилья, в котором, кроме меня, не было ни единой живой души.
Вот это и убивало. Не отсутствие связей — отсутствие простого, тёплого, человеческого. Того, чтобы было с кем перекинуться словом вечером. Чтобы кто-то спросил: «Ну как ты? Как день?» Чтобы хоть одному человеку в этом миллионном городе было не всё равно, жив ты или нет.