— Буду звонить.
— И ешь нормально. И не связывайся ни с кем, там же Москва, там всякие…
— Мам.
— Ну хорошо, хорошо. — Она всхлипнула и тут же взяла себя в руки, потому что была из тех женщин, которые не позволяют себе плакать в трубку. — Отец что-то сказать хочет.
Трубку взял батя.
— Ну что, сынок, — прокашлялся он. — В столицу, значит.
— В столицу, пап.
Он помолчал. И спросил ровно то, чего я и ждал:
— Всё чисто у тебя?
Всё тот же вопрос. Второй раз за год.
Я на секунду прикрыл глаза.
— Всё чисто, пап.
Он выдержал паузу — долгую, тяжёлую. Как тогда, за столом. И, как тогда, не стал допытываться.
— Ну, добро, — сказал он просто. — Раз надо — езжай. Держись там. Мы с матерью справимся.
Вот и весь разговор.
Я положил трубку и постоял немного, глядя в тёмное окно.
С родителями оказалось на удивление легко. Разум сработал безупречно: сказал, объяснил, успокоил, соврал где надо. Взрослая, отлаженная работа. Никаких соплей.
Теперь — Марина.
Я снова снял трубку, назвал телефонистке её номер. И, пока в проводах щёлкало и потрескивало, спокойно, холодно раскладывал у себя в голове то, что и так уже знал.
Нам не по пути.
Это была не обида, не злость и даже не разочарование. Простая арифметика, которую я, семидесятилетний, видел яснее ясного — а она, двадцатиоднолетняя, ещё нет.
Марина — врач. Через полгода диплом, дальше ординатура, отделение, дежурства, операции. Её жизнь уже расчерчена, и расчерчена красиво: мать-декан, дядя в горкоме, кафедра, аспирантура, карьера. Она вросла в этот город, в этот клан, в эту систему всеми корнями. Она никуда не поедет — да ей и незачем.Дядя и дальше вытащит, а я ? Я только в начале и не понятно что будет .
Так что нам не по пути. И самое честное, что я мог для неё сделать, — не тянуть, не морочить голову, не сыпать обещаниями писем и приездов, в которые я и сам не верил. Отпустить. Чисто. Сразу.
Красиво придумал. Умно. По-взрослому.
Вот только выполнить это оказалось совсем не так просто, как расписать в голове.
— Алло? — раздался в трубке её голос. Живой, тёплый, встревоженный. — Игорь? Игорь, это ты?
— Я, Мариш.
— Господи, ну наконец-то! — выдохнула она, и в голосе прорвалось столько облегчения, что у меня всё внутри сжалось. — Я же с ума схожу третий день! Ни звонка, ни весточки! Я к тебе в коммуналку ходила, там пусто, Таисия эта твоя молчит как партизан! Ты где вообще? У тебя всё в порядке? Тебя не…
Она осеклась. Не договорила. Но я услышал непроизнесенное: не забрали?
Она боялась именно этого. Всё это время. Каждый день, каждую ночь.
И вот я сейчас должен был ей сказать.
— Марина, — я закрыл глаза, вжав трубку в ухо. — Послушай меня. Меня переводят в Москву.
Тишина.
Только треск в проводах через всю страну.
— Как… в Москву? — тихо, непонимающе. — Надолго?
— Совсем, Мариш. Насовсем.
И вот тут она заплакала.
Не сразу. Сначала было тихое, судорожное дыхание — она пыталась удержаться, я слышал, как она борется с собой. Потом всхлип. Потом ещё один. А потом она заплакала уже в голос, навзрыд, некрасиво, по-детски, и в этом плаче было столько отчаяния, что у меня перехватило горло.