— Там, на просеке… Ты сказал, что всё это ерунда — родина, флаг, идеология. Что главное — это семья и дети. И если надо будет сжечь половину земли ради своего ребёнка, ты сделаешь это не задумываясь.
Я молча кивнул и коротко повёл глазами в сторону стен и потолка — мол, здесь и стены могут иметь уши, не пишут ли нас. Полковник понял без слов и качнул головой: чисто, говори спокойно.
— Получается, для тебя родина вообще ничего не стоит? — хрипло, с затаённой болью спросил полковник.
Я вздохнул, повернулся и посмотрел в окно, за которым медленно разгоралось холодное февральское утро 1987 года. Я прекрасно понимал, как для него, старого чекиста, важен этот вопрос. И понимал, что от моего ответа сейчас зависит абсолютно всё. Но врать я не мог. Не имел права.
— Понимаешь… — я незаметно для самого себя снова перешёл на «ты». — Родина — это важно. И ты не должен меня слушать. Я — другой. Мой Советский Союз умер для меня больше пятидесяти лет назад. А потом была эмиграция. В моё время таких, как я, было слишком много. Знаешь, как говорят? Я из России-то уехал, а в Израиль так и не приехал. Ментально не приехал. Он мне родиной так и не стал.
Я сделал глоток горького кофе. Пётр Васильевич слушал не шевелясь.
— Да, я воевал, — тихо продолжил я. — И воевал не раз. Но я защищал не флаг на флагштоке. Я защищал свою семью. Я шёл в бой, потому что чётко знал: если не я, то враги через час будут у меня в доме. А ещё через два часа — в Тель-Авиве, где мои внуки. Вот поэтому мы и хлестались там, на ближневосточной земле, абсолютно не по-детски. Но того чувства, понимаешь… Прошлого, юношеского… Когда в советской армии флаг поднимали под гимн, и в глазах аж щипало от гордости — его больше не было. Жизнь, она ведь вообще не чёрно-белая. Она куда сложнее.
Я замолчал на пару секунд, покрутил в пальцах чашку. Полковник не торопил — он умел ждать, и по его глазам было видно, что каждое моё слово он раскладывает по своим внутренним полочкам. Я горько усмехнулся, вспомнив один случай из своей будущей жизни.
— В Израиле история была. Один конченый местный вор, наркоман, спёр сумку на пляже. Забежал там же, в общественной раздевалке, в кабинку, стал её потрошить в поисках денег или шмоток. И увидел, что в сумке — бомба. С часовым механизмом. И знаешь, что этот вор и торчок сделал? Он не сбежал. Он забаррикадировался в этой кабинке вместе с сумкой и орал как резаный на весь пляж, чтобы вызывали сапёров.
Я пожал плечами, глядя на ошеломлённого полковника.
— Его потом, когда всё обошлось, спрашивали: «Ты зачем это сделал? Зачем рисковал? Ты же просто воришка». А он сидит, его трясёт от кумаров, и он сквозь зубы говорит: «Так там же, на пляже, в этот момент только дети были. Каникулы же школьные начались…»
В кабинете повисла тишина. Пётр Васильевич медленно опустил чашку на стол и долго молчал, глядя куда-то мимо меня, сквозь стену. Что-то в его лице дрогнуло и поплыло — на мгновение из-под маски матёрого чекиста проступил просто старый, уставший человек.
— М-да… — наконец глухо выдавил он. — Вот и у меня так же. Сына я упустил, дочь — тоже… Внук вообще растёт олухом пропащим… — Полковник коротко кивнул на стену, за которой спала внучка. — Вот только она осталась. Настя. Последняя моя любовь и радость в этой жизни. Но, пожалуй, ты прав, Пахомов. Я за них, за своих детей, любого зубами загрызу. И плевать мне на флаги.