Полковник долго смотрел на меня, а потом медленно, одобрительно кивнул.
— Тогда второй вопрос, — Пётр Васильевич подался вперёд, понизив голос. — Нужно что-то, что докажет Аркаше твою ценность прямо сейчас. Он ведь сейчас в Первом главном управлении работает, в разведке. И ему кровь из носу нужно принести руководству «дичь» — крупную, неоспоримую добычу, колоссальный агентурный успех. Вот если ты через него такую «дичь» подкинешь, тогда он целиком и полностью будет в наших руках. И тогда, поверь, речь пойдёт уже далеко не о каких-то ста тысячах долларов. Ставки поднимутся до небес.
Я ничего не ответил. Повернулся и снова посмотрел в окно.
И вот тут холодный расчёт, которым я держался всё это утро, дал трещину. За стеклом разворачивался пронзительно красивый рассвет: морозное солнце нежной розовой поволокой медленно поднималось над чёрными, заиндевелыми верхушками подмосковных елей.
Перед глазами встал Хабаровск. Там осталась девушка, которую я любил больше жизни. И я сам, бросил её. Отрезал по живому, потому что чётко понимал: я снова ухожу в полную неизвестность. У меня опять нет ни родины, ни флага, а она — из хорошей семьи. Зачем ей ломать жизнь? Я сознательно лишил себя самого дорогого, что у меня было, ради её спасения.
И мое чутье вдруг подсказало. “Игорь вперед”
—Там осталась девушка, которую я любил больше жизни Ты мне сейчас говоришь: «Дай ему что-нибудь, чтобы Аркаше было хорошо»? — тихо спросил я. — Я вас с ним и так за руку веду по самому лезвию бритвы. Я понятия не имею, как вы оба приземлитесь после девяносто первого года, когда всё рухнет. Но с моей помощью это точно будет самая мягкая посадка из всех возможных. Я гарантирую вам жизнь и богатство. А теперь скажи мне, Пётр Васильевич, с какого перепугу я должен вам опять что-то давать просто так?
Лицо полковника мгновенно стало жёстким, взгляд заледенел:
— То есть десяти процентов от общего куша тебе мало?
— Нет, не мало, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Только вот пройдёт ещё пять лет, прежде чем я смогу этими деньгами нормально воспользоваться. А она там, в Хабаровске, за это время выйдет замуж, родит детей и напрочь забудет, кто такой этот Пахомов.
Произнося это, я почувствовал, как меня изнутри с силой полоснула самая банальная, жгучая ревность.
Пётр Васильевич прищурился, прощупывая меня взглядом:
— Так чего конкретно ты хочешь прямо сейчас?
— Мне нужна квартира в Москве, машина. И устроить её на работу в Кремлёвскую клинику.
— В счёт моей доли.За квартиру и машину могу выплатить в долларах, один к одному, сразу после двадцатого октября.-поспешно сказал я
Он смотрел на меня в упор, ожидая моей реакции, но я даже не моргнул.
Пётр Васильевич хмыкнул:
— Ну, вот тебе ещё одно доказательство, что про девятнадцатое октября ты мне не врёшь. Но сразу скажу честно. По квартире — вообще не проблема, сделаем в лучшем виде. По машине — загвоздка, тебе всего семнадцать, прав у тебя нет, сам понимаешь. А вот с третьим пунктом — действительно беда. И дело даже не в том, что это тяжело устроить. Как раз таки решаемо. Проблема в другом: сожрут её там. Устроить-то я её устрою, но без мощной номенклатурной поддержки сверху её там живьём съедят и не поперхнутся. Давай сделаем так: сейчас устроим её на практику в любое хорошее отделение, а потом, если притрётся, я обеспечу ей любую протекцию в Склифе. По рукам?