— Ты сейчас не преувеличиваешь? — тихо спросил полковник, и в его голосе впервые не было злости. Только усталость.
— Я преуменьшаю, — жёстко ответил я. — Я тебе сейчас, наоборот, смягчаю, чтобы ты не решил, что я псих. Слушай дальше. Убивать будут не только пулей. Убивать будут тем, что человека сначала полностью выпотрошат морально. Вот представь директора, который тридцать лет строил свой завод. Всю жизнь положил. У него в цехах восемь тысяч человек, у него детский сад на балансе, пионерлагерь, поликлиника. И вот приходят мальчики — молодые, вежливые, в хороших пиджаках — и объясняют ему, что завод больше не его. И он идёт в милицию, а милиция уже куплена. Идёт в прокуратуру — там разводят руками. Идёт в суд — а судья зевает и переносит заседание на три месяца. Идёт в газету — а газета принадлежит тем же мальчикам.
Я перевёл дух.
— И вот когда он обойдёт все круги и поймёт, что защиты нет вообще нигде, что вся система, которой он верил всю жизнь, просто испарилась — вот тогда его и убьют. Только уже необязательно стрелять. Он сам. Инфаркт в пятьдесят два года. Или запьёт и сгорит за полтора года. Или пойдёт и повесится в собственном кабинете, потому что рабочим полгода не платят зарплату, и он не может смотреть им в глаза. Вот это, Петя, и есть девяностые. Не бандиты с автоматами — это как раз мелочь, это декорации. А то, что у миллионов людей одновременно вынут из-под ног всё, во что они верили. Страну, работу, деньги, порядок, справедливость. Всё сразу.
Пётр Васильевич сидел неподвижно, глядя в камин.
— И знаешь, что самое поганое? — добавил я тише. — Сломаются не худшие. Сломаются как раз лучшие. Те, кто честно жил по правилам. Потому что правил не станет, а привычка играть по ним — останется. Их и съедят первыми. А выживут те, кто быстрее всех поймёт, что старых правил больше нет. Твой Аркадий, кстати, поймёт это очень быстро. Он уже сейчас всё понял, просто ещё сам себе в этом не признался.
Полковник долго молчал. Потом медленно, тяжело поднял на меня взгляд, и я увидел в нём что-то новое. Не злость и не недоверие. Что-то похожее на растерянность человека, у которого впервые за шестьдесят с лишним лет выбили из-под ног опору.
— Я ведь тебе не верю, Пахомов, — глухо сказал он наконец. — Умом не верю. Не может так быть, чтобы целая страна… — Он не договорил, махнул рукой и потянулся к бутылке. — А нутром — верю. И вот это меня и пугает.
— Правильно пугает, — кивнул я. — Бойся. Страх — это единственное, что тебя и твою семью через это протащит живыми. Все остальные будут до последнего верить, что как-нибудь обойдётся, что вот-вот наведут порядок, что государство образумится. Не обойдётся. И не образумится. Государство первое и побежит.
— Так кто это был? — устало спросил Пётр Васильевич, тяжело потирая переносицу- я его знаю?.
— Известная личность… Правда, пока только в узких академических кругах, — ответил я. — Сейчас он работает в Институте проблем управления Академии наук СССР. Руководит сектором системного проектирования. Его область — прикладная математика, теория принятия решений, автоматизированные системы и программное обеспечение. Обычный советский учёный, доцент.