— И что суд? — хрипло спросил полковник.
— А что суд? — я развёл руками. — Английский судья — человек цивилизованный. Он посмотрел на бумаги. А на бумагах стоит подпись младшего. Везде. А у старшего есть только воспоминания о том, как они душевно обнимались и как он его любил, будто родного. И знаешь, что решил суд? Что старший был просто наёмной охраной. Понимаешь, Петя? Человеку не просто отжали миллиарды. Ему аккуратно, по всем правилам британского правосудия, стёрли пятнадцать лет жизни. Взяли всю его святую мужскую дружбу — и переквалифицировали в платные услуги по охране объекта. Как вахтёра на проходной. Вот такая, брат, отеческая любовь.
Полковник молчал. Костяшки на его пальцах побелели.
— История вторая, — продолжил я. — Называется «Братство без печати». У того же самого комбинатора был ещё один друг. И вот тут уже действительно насмерть. Двадцать лет плечом к плечу. Вместе переживали покушения — настоящие, с взрывчаткой. Вместе бегали от спецслужб. Называли друг друга братьями, и, что характерно, не врали. Они и правда были братьями.
Я усмехнулся.
— Разделение труда — то же самое, классическое. Один занимается глобальной стратегией и орёт с трибун. Второй молча тащит на себе сотни офшоров, компаний, счетов. И всё, естественно, оформлено на второго. Почему? Ну как же: «Мы же братья! Он меня никогда не предаст!» И вот тут, Петя, самое смешное. Он его действительно не предал. Ни разу. Он просто взял и умер. Здоровый мужик, богатый, в самом расцвете — инфаркт. Раз, и всё.
— И? — глухо спросил Пётр Васильевич.
— И «брат» прибегает к вдове и наследникам. Кричит: «Ребята, тут половина всего моё! Мы с ним так договаривались!» А наследники смотрят на него, как на городского сумасшедшего, и молча кладут перед ним пачку реестров: «Мужик, а ты вообще кто? В документах твоей фамилии нет нигде. А слова, извини, к делу не подошьёшь». Годы судов, публичный позор — и медленное осознание простой вещи: братство, к сожалению, не является юридическим лицом. Оно не регистрируется, не имеет уставного капитала и в суде не котируется.
Я поставил бокал на стол и посмотрел полковнику прямо в глаза. Пора было переходить к главному.
— А теперь слушай внимательно, Петя, потому что дальше — самое важное. Ты сейчас думаешь: подумаешь, деньги отжали, суды, позор. Мерзко, но переживаемо. Так вот. Это я тебе рассказал две самые чистые, самые интеллигентные, самые вегетарианские истории из всех, что я знаю. Это верхний слой. Люди в костюмах, английские адвокаты, суд, реестры. Красиво, почти прилично.
Я наклонился вперёд.
— А внизу, под этим слоем, будет твориться такое, что твоя контора со всеми её подвалами покажется детским садом. Понимаешь, вы тут привыкли, что убийство — это ЧП. Событие. Что если человека застрелили, то поднимается вся система: следствие, розыск, доклады наверх. А в девяносто третьем, Петя, директора завода будут расстреливать в подъезде из автомата, при жене и детях, и это будет проходной новостью на третьей полосе. Между прогнозом погоды и объявлением о продаже мебели. Потому что таких на неделе — с десяток по стране.