Пётр Васильевич прищурился, в его взгляде вновь вспыхнул профессиональный интерес:
— И ты знаешь, где конкретно это будет?
— Знаю, — кивнул я. — Но с одним условием: один дачный домик мой
— Ну-ну, комбинатор, — хмыкнул полковник, удобнее усаживаясь в кресле. — Давай, излагай. Нам до вылета всё равно делать нечего.
Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал раскладывать ему картину будущего:
— Вот смотри, Пётр Васильевич. Сейчас у нас на дворе восемьдесят седьмой год. Что такое для советского человека подмосковное направление по Рублёво-Успенскому шоссе? Для большинства — это просто узкая, петляющая асфальтовая нитка, зажатая сосновым бором и постылыми заборами. Это закрытая зона. Там стоят государственные дачи ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета, Совмина, дачи академиков, генералов и Четвёртого главного управления Минздрава. Посторонний человек туда даже на велосипеде просто так не заедет — на каждом повороте будка ГАИ и оперативный дежурный. Вон, Барвиха, Жуковка, Николина Гора, Усово — там тишина, сосны шумят, спецпайки развозят, и пожилые маршалы с писателями гуляют по дорожкам. Земля там государственная, она ничего не стоит, потому что в СССР земля не продаётся.
Пётр Васильевич медленно кивнул:
— Ну, всё правильно. Правительственная трасса, охраняемый объект. При чём тут твои дачные домики?
— А при том, — продолжил я, — что пройдёт буквально пять-семь лет, и вся эта советская идиллия рухнет к чертям. Перестройка закончится, партию разгонят, а вместе с ней лопнет и сама система государственных дач. И на смену старой номенклатуре придут совсем другие люди. Люди с огромными, неконтролируемыми наличными деньгами. Банкиры, водочные короли, сырьевые бароны, бандитские авторитеты и вчерашние комсомольские вожаки, успевшие подмять под себя приватизацию. И всем им до зарезу потребуется статус. А какой главный символ статуса в Москве? Жильё там, где раньше жила высшая каста — кремлёвские вожди.
Я подался немного вперёд, понизив голос:
— Рублёвка превратится в мекку новоявленных нуворишей. Через несколько лет здесь начнётся настоящий земельный психоз. Цены на землю взлетят до небес — сначала сотни долларов за сотку, потом тысячи, а к началу двухтысячных — десятки тысяч долларов за одну-единственную сотку! Не за гектар, не за дом — за кусочек земли размером десять на десять метров! Старые деревянные дачи академиков и генеральские избы начнут сносить бульдозерами, а на их месте вырастут трёхэтажные замки из красного кирпича с глухими четырёхметровыми бетонными заборами, камерами видеонаблюдения и вооружённой охраной. Каждая подмосковная деревенька вдоль трассы превратится в ярмарку тщеславия. У кого глубже бассейн, у кого выше забор, у кого круче вертолётная площадка.
— Замки из красного кирпича… — задумчиво повторил полковник, пытаясь представить эту картину. — И что, вся эта братия поместится в одной Жуковке?
— В том-то и дело, что нет! — усмехнулся я. — Жуковка и Барвиха застроятся первыми, там свободного места не останется вообще. Каждая поляна, каждый овраг будет распределён. И тогда этот золотой поток хлынет дальше — вдоль Москвы-реки, разрастаясь в ширину. Чуть дальше по шоссе, за поворотом на Ильинское, есть тихая, ничем со стороны не примечательная деревенька — Ильино. И рядом с ней пара скромных дачно-строительных кооперативов, где сейчас простым заводским работягам и служащим нарезают по шесть соток под картошку и убогие щитовые домики без удобств.