— Миллион долларов… за деревенскую избу в Ильино… — тихо проговорил он, будто пробуя эти слова на вкус.
Он замолчал, и я ждал привычного одобрения. Но полковник не улыбнулся. Наоборот, лицо его медленно темнело, тяжелело. Он повернулся ко мне, и в глазах не было ни азарта, ни восхищения — только глухая, стылая усталость.
— Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? — произнёс он негромко. — Вот сижу я, слушаю тебя. Про заводы, которые сгниют. Про людей, которых по подъездам постреляют. Про баб, что последнюю копейку на крем отдадут. Теперь вот про избы, за которые будут миллионы платить. И знаешь, что я всё яснее понимаю?
— Что?
— Что мне с каждым твоим словом всё больше хочется достать из сейфа пистолет и начать отстреливать. — Он сказал это ровно, буднично, без всякой рисовки, и от этого стало по-настоящему не по себе. — Всю эту будущую нечисть. Всю эту швондеровскую породу, что расползётся по стране, как гниль по яблоку. И начать, пожалуй, с тебя. Потому что ты, сынок, сидишь тут, и раскладываешь мне гибель моей страны, как пасьянс. С аппетитом раскладываешь. Тебе ведь это даже нравится, а?
Я выдержал его взгляд, не отводя глаз.
— Не нравится, Пётр Васильевич, — тихо ответил я. — Просто я это уже один раз прожил. И научился на этом не блевать, а зарабатывать. Плакать по стране я закончил полвека назад. А ты только начинаешь. И знаешь, в чём вся горькая штука? Пистолет ты в сейф положишь обратно. И избы эти купишь.А я продукт своего времени и в этом году , в той жизни пойду в армию , и есть у меня только две руки, две ноги, а во такие как ты Петя и рванут родину пилить, да свои дачи отжимать.
Полковник смотрел на меня ещё долго. Потом отвернулся к окну, и желваки на его скулах медленно перестали ходить.
— Купим, — глухо сказал он наконец, не глядя на меня. — Вернёмся в Москву — дам Аркашке задание. Пусть поднимет районные земельные архивы Одинцовского района, найдёт пару подходящих домов в Ильино. Деньги есть. — Он помолчал и добавил ещё тише, будто самому себе: — Купим. И пистолет в сейф положу. Тут ты прав.
До самого Хабаровска мы летели молча. Пётр Васильевич время от времени бросал на меня тяжёлые, исподлобья взгляды, а потом снова отворачивался к тёмному иллюминатору.
Я понимал его без слов. Принять такое — почти невыносимо. Весь его привычный, выстроенный годами мир, которому он служил верой и правдой, полз по швам, а он сидел рядом с человеком, который со спокойствием патологоанатома описывал ему предстоящее вскрытие. И ведь никто вокруг даже не догадывался, до какой грязи и нищеты дойдёт страна всего через несколько лет.
Пётр Васильевич стал первым, кому я вколол эту прививку. Правдой. И сейчас она жгла его изнутри. Но лучше так — получить укол раньше, пока ещё есть время выработать иммунитет. Сколько их, честных мужиков в погонах, сгорит в девяностые? Сколько от безысходности зальют горе горькой, а сколько молча положат перед собой на стол табельный «Макаров» в пустом кабинете с невыплаченной за полгода зарплатой?
Великая страна за один только двадцатый век уже во второй раз срывалась в это пике. Я вспомнил зачитанные до дыр мемуары белых офицеров. Дворяне, полковники, герои Первой мировой — потом парижские таксисты. Сидели за баранкой, смотрели сквозь лобовое стекло на чужие сытые улицы и молчали. У них не отняли деньги или чины. У них вынули из-под ног страну — с корнем, с мясом. И сделать было нельзя ничего. Бросаться под несущийся в пропасть состав бесполезно. Можно только нарастить броню и уцелеть.