Одним словом, к этому разговору я подготовился чуть ли не лучше, чем к рейду на «Сокол». Хотя, к чему сомнения? Точно лучше. Фабулу аргументов я всё утро прокручивал в голове и даже спросил совета у Милицы. Та, к слову, когда поняла, что хвостатый нарушитель спокойствия и уничтожитель фунтов мяса остаётся у меня, вернее, планируется, только тяжело вздохнула. А вот Мирко, по случаю оказавшийся в это утро у меня, наоборот, был очень рад. К Рексу парень прикипел, это видно.
По дороге я завернул к Шустеру. Лавка его сменила гардероб вместе с городом: хризантем, которые я брал осенью, не было и в помине, сезон по ним закончился, зато половину прилавка занял рождественский товар — венки из остролиста, омела пучками, пуансеттии в горшках. Сам Шустер меня узнал, и на вопрос про хризантемы только развёл руками: зима, мистер, из живого нынче гвоздики да розы, всё тепличное. Как оказалось, этот насквозь советский, можно сказать, идеологически правильный цветок тут сейчас очень популярен. Гвоздики шли по полдоллара за дюжину и были цветком честным, рабочим, но дама есть дама, так что я взял розы, по два доллара за дюжину против осенних семидесяти центов, и Шустер, отсчитывая их, вздохнул про уголь для теплиц с таким видом, будто топил их ассигнациями. Я не спорил. Женщины любят, когда им дарят цветы. Все женщины, любого возраста, а пожилые, пожалуй, особенно, потому что молодым цветы дарят все кому не лень, а пожилым — почти никто.
Во дворик мы с Рексом прошли прямо с улицы, под той самой аркой с Монро-стрит, через которую в октябре входили и мы с корзиной яблок, и поляки со стволами. Сторожа тут не завели и после того воскресенья, калитка как стояла нараспашку, так и стояла, но додумывать эту мысль я не стал, потому что во дворе меня ждало зрелище, к которому я оказался не готов.
Половину двора залили под каток, самый настоящий: лёд ровный, снег сметён к стенам аккуратными валами, у стены скамейка с ворохом одежды, и по этому льду, под самыми окнами палат, катались люди. Двое выздоравливающих в пальто поверх больничных халатов солидно, под ручку, нарезали круги, как по бульвару. Мальчишка лет десяти, чей-то посетитель, выписывал восьмёрки. А у дальнего края молоденькая сестра милосердия, подобрав юбку, скользила короткими шажками и смеялась. Вдоль южной стены, куда доставало нежаркое декабрьское солнце, выстроился ряд больничных каталок: пациентов, укутанных в одеяла до самых носов, вывезли на воздух, и они дышали этим воздухом, глядя на каток, и пар над рядом каталок поднимался ровно, как над трубами. А возле скамейки, на табурете, сидел аккордеонист, судя по казённому халату под тулупом, тоже из выздоравливающих, и играл вальс, не спеша, вполсилы, скорее для порядка, чем для концерта. Мороз стоял который день ниже нуля, доктора после испанки веровали в свежий воздух истово, как в Писание, и выходило, что каток при больнице здесь не баловство, а чуть ли не лечебная процедура. Немыслимое для двадцать первого века зрелище: в моё время за один такой каток на территории лечебного учреждения администрацию съели бы живьём, с юристами, комиссиями и заголовками в прессе. А тут катаются. И, что характерно, поправляются.