Рекс на конькобежцев посмотрел, оценил их как явление безопасное и несъедобное и потерял к ним всякий интерес. Мы устроились у скамейки в дальнем, незалитом углу двора. Декабрь стоял серый, но тихий, без ветра, Рекс сидел рядом со мной как памятник самому себе, выдыхая пар и провожая взглядом каждого голубя с видом монарха, принимающего парад. Доктору Маршаллу я телефонировал ещё вчера, так что ждать пришлось недолго: дверь отделения открылась, и появилась нужная мне старушенция.
Вернее, уже далеко не старушенция.
Миссис Билл шла к нам через двор своими ногами, в пальто, при шляпке, опираясь на палочку скорее для солидности, чем по нужде, и такой я её ещё не видел. В прошлый мой визит на койке лежала слабая, высохшая старушка, которую надо было развлекать рассказами про собачий рацион. Сейчас через двор шла дама. Порозовевшая, прямая, с блестящими глазами, и было в этой перемене что-то такое, чего одними больничными харчами не объяснишь.
Рекс дошёл до неё в три прыжка, затормозил в последний момент, как умеют только очень большие и очень воспитанные собаки, и принялся тыкаться ей в руки всей своей огромной башкой, поскуливая на нотах, которых я от этого баса раньше не слышал. Миссис Билл гладила его обеими руками, приговаривала что-то про хорошего мальчика, и я стоял в трёх шагах со своей дюжиной роз, чувствуя себя лишним на этом свидании.
— Мистер Фуллер! — она наконец подняла на меня глаза. — Голубчик вы мой. А я ведь вас искать собиралась, завтра хотела просить доктора Маршалла, чтобы вам телефонировал. А вы сами приехали, да ещё с Рексом. Ну не чудо ли.
Руки у неё в это время были заняты Рексом, а на лице было написано, что она очень и очень соскучилась по хвостатому, он по ней тоже. Но при этом я заметил, или, может быть, захотел заметить, что и на меня, и на Мирко с Милицей это чудовище реагирует… куда более по-семейному, да, пожалуй, так. И даже на Милицу, да. Вот что удивительно.
— Искать? Что-то случилось, миссис Билл?
— Случилось, голубчик, ещё как случилось, — сказала она таким тоном, каким сообщают о выигрыше в лотерею. — Меня же выписывают. В четверг выписывают, а в пятницу мы уезжаем.
«Мы»? Это какое такое «мы»? — подумал я, а потом пошёл обычный цветочный ритуал. Розы произвели действие, какое производят очень и очень часто: она ахнула, засуетилась, понюхала, сказала, что зимой розы это же разорение, и куда мне столько, и спасибо, голубчик. А потом взяла меня за рукав и повела к скамейке, и по этой хватке, цепкой и радостной, я понял, что сейчас меня будут посвящать в новости, и новости эти заготовлены давно.
Новости эти звали мистер Райли, и появился он во дворе минут через пять, как по расписанию, и, подозреваю, что действительно по расписанию, потому что миссис Билл поглядывала на дверь. Высокий сухой старик лет шестидесяти, прямой как штык, с седыми усами и с той особенной выправкой, которую армия ставит человеку один раз и навсегда. Пальто сидело на нём как шинель. Он подошёл, козырнул бы, кажется, если бы не шляпа в руке, и протянул мне ладонь.