— Райли. Томас Райли.
— Роберт Фуллер.
Рукопожатие у него было сухое и точное, без стариковской вялости и без молодецкого пережима. Кавалерия, подумал я, и не ошибся: пока миссис Билл, сияя, излагала мне историю, выяснилось, что мистер Райли воевал на Кубе в девяносто восьмом, что лёгкие он застудил ещё там, в лагерях, что нынешней осенью пневмония его почти доела, что доктора уже руками разводили, а он взял и выкарабкался. И что палата его была через стенку от палаты миссис Билл, и что познакомились они в коридоре, на прогулках, которые доктор Маршалл прописывал обоим.
— Он мне газеты читал, мистер Фуллер, — сказала миссис Билл, и порозовела ещё сильнее, хотя дальше, казалось бы, некуда. — Каждый вечер. У меня глаза уже не те, а голос у Томаса, вы бы слышали, какой голос.
Голос у Томаса действительно был хороший, глубокий, только пользовался он им экономно, как человек, которому каждое лишнее слово ещё недавно стоило приступа кашля. За всю историю он вставил ровно две реплики: «было дело» про Кубу и «Господь миловал» про пневмонию. Остальное миссис Билл излагала за двоих, и излагала с удовольствием.
Излагалось следующее. В прошлую субботу их обвенчали, тихо, в больничной часовне, отец Каллахан обвенчал, свидетелями были доктор Маршалл и старшая сестра. Так что никакая она теперь не миссис Билл, а миссис Райли, вот уже девять дней как, и она произнесла это «миссис Райли» с той осторожной гордостью, с какой обновку надевают первый раз на люди. А в пятницу они уезжают. Доктора сказали Томасу ясно: ещё одна северная зима, и никакие чудеса не повторятся, лёгким нужен юг, солнце и сухое тепло. Поэтому поезд, пересадка в Цинциннати, и дальше на самый юг, во Флориду, в городок Лейкленд, где у Томаса живёт племянник и где, по словам племянника, апельсины растут прямо на улицах, как у нас лопухи.
Я слушал, кивал и понимал, что мой блестящий переговорный план можно сворачивать в трубочку. Причём сворачивать с музыкой: я-то ехал покупать, а тут, похоже, никто ничего не продавал.
— Мистер Фуллер, — миссис Райли вдруг посерьёзнела и сложила руки на коленях, поверх моих роз. — Я вас как раз ждала, чтобы поговорить. Про Рекса.
Рекс, услышав своё имя, устроил морду ей на колени, рядом с розами, и застыл.
— Я его взять не могу, — сказала она просто. — Томас от собачьей шерсти задыхается. С детства у него это, доктор говорит, бывает такая природа у человека: пять минут в комнате с собакой, и грудь свистит, как чайник. Ему с его лёгкими и одного такого чайника хватит. Так что…
Она замолчала и посмотрела на меня снизу вверх, и я увидел, что этот разговор она репетировала, может быть, дольше, чем я свой.
— Возьмите его себе, мистер Фуллер. Насовсем возьмите. Он ведь и так уже ваш, я же не слепая, я же видела, как он на вас смотрит. Уильям мой, царствие ему небесное, всегда говорил: собака сама выбирает, у кого ей служить, наше дело не мешать. Рекс выбрал. А я… — она провела рукой по собачьей башке, от ушей к загривку, медленно, как гладят в последний раз. — А я старому горю послужила достаточно. Уильяма мне Рекс все эти годы заменял, спасибо ему. Теперь пусть живому человеку послужит.