Вот тут все мои пять аргументов и две сотни в конверте окончательно превратились в тыкву. Я приготовил речь про то, почему ей стоит отдать мне собаку, а она приготовила речь про то, почему мне стоит эту собаку взять. Два переговорщика съехались на сделку, которая была заключена задолго до них, и не ими, а вот этим хвостатым субъектом, который сейчас лежал мордой в розах и делал вид, что разговор его не касается.
— Миссис Райли, — сказал я. — Почту за честь. Слово даю: жить он будет как министр, а помрёт от старости и обжорства.
— От обжорства не надо, — строго сказала она, и следующие десять минут я получал полный инструктаж, второй по счёту, потому что первый мне читали ещё в этих же стенах осенью: про кости, которые нельзя куриные, про уши, которые надо смотреть, про то, что он боится грозы, только виду не подаёт, гордый, а вы в грозу будьте с ним рядом, мистер Фуллер, просто рядом побудьте, ему хватает.
Я обещал. Про грозу, к слову, я и сам знал, ещё с сентября, но говорить об этом не стал: пусть это будет её секрет, который она мне передала вместе с собакой.
А потом она взяла мою руку двумя своими сухонькими ладошками и сказала то, чего я никак не ждал и от чего мне сделалось неловко так, как не делалось уже очень давно.
— Вас мне, мистер Фуллер, точно Господь послал. Я ведь, голубчик, как рассуждаю: не случись той страшной ночи, сидела бы я сейчас у себя дома, одна со своим горем, чай пила бы да Уильяма вспоминала. Я ведь поначалу роптала, грешным делом: за что мне это на старости лет. А оно вон зачем было. Не попади я сюда, я бы Томаса не встретила. Так бы и прожили порознь: он со своими лёгкими, я со своей памятью. А тут… — она глянула на Райли, и Райли, надо отдать ему должное, выдержал этот взгляд как парад. — Я уж и не думала, что вот так вот возможно. В мои-то годы. Нежданное семейное счастье, иначе и не скажешь. И всё через вас, голубчик.
Что тут ответишь. Господь послал. Если разложить её теологию по полочкам, выходило следующее: из-за ночи, к которой я имел самое прямое отношение, пожилая женщина угодила в больницу, пролежала тут всю осень и на соседней койке нашла себе мужа, и за всю эту цепочку меня теперь полагалось благодарить как посланца небес. Я стоял посреди дворика, в котором той же осенью положил двоих, и спорить с этой теологией не стал. Если у Господа действительно такая кадровая политика, то многое в этом мире становится понятнее.
Миссис Райли, впрочем, ещё не закончила.
— Вот точно вам говорю: вашу руку тогда сам святой Себастьян направлял, покровитель всех стрелков. — Тут она перехватила взгляд мужа и построжела: — А ты не смейся, дорогой! Не смейся! — и, снова повернувшись ко мне, доверительно пожаловалась: — Ох уж эти англиканцы, ничего не понимают в божественном промысле. — И опять мужу: — Мы ещё поговорим о твоём возвращении к истинной вере, поговорим. — И опять мне: — Вы-то, надеюсь, добрый католик?
Райли на «истинную веру» только шевельнул усами, из чего следовало, что разговор этот у них не первый и позиции свои старый кавалерист сдавать не намерен. А вот мне пришлось выкручиваться, потому что добрым католиком я не был ни в одной из своих жизней: Фуллеры испокон веку ходили в епископальную церковь, а Кузнецовы, если уж на то пошло, в райком.