Я, решился, наконец, приблизиться к хозяину и, во что бы то ни стало, завязать с ним разговор.
— Не больны ли вы? — спросил я, садясь на скамье возле хозяина.
Вопрос как будто удивил его… Он выпрямился и посмотрел мне в упор, не проронив ни одного слова. Потом он обратился к одному из семейных, сидевшему поближе, со взглядом, на котором можно было прочесть: „Разве шла речь о чем-нибудь?!.“
Тот, повидимому, сейчас же понял немой вопрос; он нагнулся к хозяину и громко повторил мой вопрос:
— Гость спрашивает, не больны ли вы?
Глубокий вздох вырвался из груди хозяина; он быстро поднялся и обратился ко мне звучным голосом:
— Пожалуйста, пойдемте со мной!
Проговорив это, он торопливо вышел из комнаты. Я с удивлением последовал за ним. Развлечь, утешить его — было моим искренним желанием.
Хозяин перешел двор и вошел в другой домик. Войдя туда, я увидел странную картину. В обширных, хорошо обставленных комнатах царствовала гробовая тишина; все стояло в безукоризненном порядке на своих местах, но поражало своей безжизненностью, как будто давно живая душа здесь не делала ни одного шага. На окнах стояло много горшков с цветами, но полуувядшими, полузасохшими. Ясно, они давно были лишены всякого ухода; им предоставлено было жить и умереть своими силами, и они едва-едва тянули свое чахлое существование. Даже на миртах не было признаков зелени, розы совсем пожелтели, а бальзамины посохли. Иссохшие, они напрасно протягивали свои головки к свету… Только плющ и пеляргония еще держались… Первый полз по стенам, как будто стремясь найти какое-нибудь отверстие и бежать, бежать прочь… Пеляргония казалась совершенно равнодушной — есть ли у ней влага в земле или нет, — и держалась крепко. Простите — мне всегда кажется, что растения также радуются и страдают, также стараются размышлять и чувствовать, как и другие существа — живые.
Теперь у меня явилось довольно досуга для наблюдений. Хозяин сидел опять молча, угрюмо и бесцельно глядел вперед… Вдруг из соседней комнаты раздался детский крик. Хозяин вздрогнул, как будто ужаленный. Он быстро подошел к двери, отворил ее, — там сидела прежде виденная мною девушка и укачивала в колыбельке маленького ребенка. Ребенок скоро замолк, и хозяин, притворив дверь, возвратился к прежнему месту и к прежнему положению.
„Боже мой, думалось мне, неужели преступление, позор уже успели наложить свою грязную руку на это, повидимому, столь чистое, девственное создание, полное такой прелести… а это отец — он грустит, он подавлен позором семьи!.. Отсюда-то общая печаль, общая угнетенность. — Все это, как молния, промелькнуло в моей голове. — Нет, все-таки нет; не может быть, невозможно, чтобы такое чистое, невинное создание Господа было поражено несчастьем позора! В ее чертах нет и тени следов, оставляемых пороком на лицах своих жертв… Прочь, отвратительные, гнусные мысли! Зачем вы мелькаете без зова в моем воображеньи?.. Ну, а если эта молодая женщина… жена хозяина?.. Нет, нет! Тоже не может быть!.. Сходство ее с хозяином бросалось в глаза при первом взгляде. Сходства не много, но оно было. Нет — это отец и дочь… Все эти предположения роились во мне и страшно дразнили любопытство… Я подошел к хозяину, взял его за руки и говорю: