Однажды, отъехав довольно далеко от дома, я очутился в совершенно…
Однажды, отъехав довольно далеко от дома, я очутился в совершенно пустынной и глухой местности и только к вечеру добрался до какого-то „двора“. „Двор“ стоял особняком; все постройки были солидные; все обличало достаток и порядок. На дворе виднелось еще несколько хозяйственных строений, также хорошо выведенных; стены были обшиты досками, окрашены; трубы были чисто выбелены; у крыльца одного из жилых строений светилась галерея с частыми окнами… Лошадь моя стала приуставать: нужен был роздых, и я решился переночевать здесь. С этой целью я направился к тому из строений, в котором, я предполагал, жил сам хозяин. На просьбу о ночлеге отказа, конечно, не было. Я внес свои вещи в комнату.
По входе мое внимание сразу остановилось на хозяине. Все домашние ходили около него, как-то особенно тихо, с какими-то особыми предосторожностями, словно около покойника. Даже на лицах младших членов семьи не было заметно детской веселости и живости, — а от них-то и бывает тепло и уютно, особенно в эту пору, когда все, покончив с дневным трудом, сбросив заботы вместе с будничным кафтаном, дают отдых измученным мускулам и усталым нервам. Здесь, напротив, все разговаривали друг с другом шепотом, как будто пугаясь и этих звуков, и боязливо осматривались по сторонам.
Хозяин — средних лет, здоровый, худощавый. Он сидел, нагнувшись, на скамье и опираясь локтями на колена. Иногда он опускал все лицо, иногда только лоб в крепко сжатые ладони и, казалось, был погружен в самые тяжелые думы. В глазах его заметен был лихорадочный блеск… Он упорно, насупившись, бесцельно смотрел в одну точку, время от времени тяжело вздыхая. Такое состояние хозяина внушало мне необъяснимый страх. Никто из других семейных, не говоря уже о нем, не подумал обратиться ко мне с обычными расспросами, вызываемыми всяким новым лицом, появляющимся в одиноком дворе. Все это делало мое пребывание здесь неловким и не особенно приятным, иногда становилось просто жутко…
Я напал подозревать, что хозяин болен, что он подавлен болезнью, а это могло отражаться и на остальных семейных. Кроме хозяина, я обратил внимание на девушку, лет 16—17, которую прежде я было и не заметил. Она как будто только проскользнула комнатой, бросив печальный взгляд на всех, а на меня посмотрела с каким-то удивленьем. У девушки были красивые черты лица; на ее бледном, исхудалом личике были заметны следы постоянной печали. Грустный взор и особая медленность движений еще более усиливали это впечатление. Она молча хозяйничала в горенке, бросала изредка взгляд на хозяина и, скользнув мимо, опять исчезала тихо и беззвучно. С любопытством, пристально я следил за ней. Она была красива, стан грациозно сгибался тростинкой при ее каждом движеньи…
Одним словом, на всем, казалось, лежал отпечаток какой-то грустной тайны, и мое любопытство достигало крайнего напряжения. Как ни ломал я головы, не много придумал: хозяин был, верно, болен; девушка — его дочь… ну, и только — все одни голые предположения, и притом ничего не объясняющие…