Глава 1
Под боковым светом чужое вмешательство всегда выглядело честнее.
Стоило повернуть лампу на несколько градусов, и гладкая на первый взгляд поверхность старого пейзажа покрывалась тенями: здесь приподнялся край красочного слоя, здесь прежний реставратор положил слишком плотную мастику, а возле тёмной кромки рамы оставил тонкий след инструмента. Картина могла молчать десятилетиями, но свет всё равно находил место, где с ней обошлись небрежно. С людьми этот способ почему-то не работал. Я проверяла на брате.
Кирилл не отвечал третий день.
Телефон лежал экраном вниз рядом с журналом состояния, чтобы я не смотрела на него каждые две минуты. В результате я смотрела каждые четыре и могла считать это профессиональным ростом.
Я подвела тонкую полоску японской бумаги под приподнятый край и прижала его через силиконизированную плёнку. Никакой спешки. Локальная консервация не любила резких движений, тревожных родственников и банковских уведомлений. Последние два пункта, правда, никто в методичке не перечислял, но методички вообще редко учитывали настоящую жизнь.
В мастерской негромко гудела вентиляция. Пахло бумагой, очищенным растворителем и чуть нагретым металлом лампы. За закрытой дверью музей уже жил своим обычным утром: по коридору прокатилась тележка хранителя, где-то щёлкнул замок витрины, дежурная вполголоса объясняла школьникам, что рюкзаки придётся оставить в гардеробе. Здесь всё имело порядок, температуру и номер в описи. Даже трещина становилась менее страшной, если её измерить, сфотографировать и записать.
Я сняла плёнку, проверила край под увеличением и только после этого перевернула телефон.
Новых сообщений от Кирилла не было. Зато высветился незнакомый московский номер.
Я ответила, не снимая перчаток.
— Полина Алексеевна Лебедева? — Да, слушаю.
Голос был женский, спокойный и настолько деловой, что я сразу выпрямилась. Так говорят люди, которые ещё не сообщили плохую новость, но уже открыли нужный документ.
— Я звоню из отдела сопровождения проблемной задолженности банка. Разговор касается кредитного договора Кирилла Алексеевича Лебедева и вашего поручительства. Вам удобно говорить? — Не очень. Но, похоже, придётся.
Я посмотрела на картину. У неё хотя бы не было младшего брата, способного превратить слово «просрочка» в семейный вид спорта.
Сотрудница банка уточнила дату моего рождения и кодовое слово. Я ответила, машинально отметив, что голос у неё не изменился ни на полтона. Наверное, после десятого поручителя за утро человеческая драма переходила в разряд фонового шума, как наша вентиляция.
— По договору зафиксирована существенная просрочка. Банк направлял уведомления заёмщику и поручителю по указанным каналам. — Я получала письма. Там шла речь о добровольном погашении в течение нескольких недель.
На столе возле локтя лежал мой последний распечатанный график. Я читала его вчера ночью и видела именно это. Несколько недель — неприятно, но не смертельно. За несколько недель можно найти дополнительную экспертизу, договориться об авансе, продать старую машину Кирилла. Можно хотя бы успеть разобрать, в какой последовательности рушится привычная жизнь.