Руководитель реставрационного отдела, Марина Викторовна, ждала меня в кабинете до начала рабочего дня. На столе лежала распечатка статьи: «Эксперт наследника отстранена после утечки». Формально ни одной прямой лжи. Именно такие тексты жили дольше опровержений.
— Директор получил запрос от журналистов, — сказала она. — Пока официального обвинения нет, но конфликт интересов очевиден. — Поэтому я сама предлагаю временно не работать с объектами, связанными с коллекцией Северских, галереей Захарова и спорными страховыми маршрутами.
Я передала письменное уведомление. В нём перечислялись договор, его прекращение, наличие внешней проверки и мои рабочие копии в депозитарии. Без подробностей личной части. Даже унижение требовало нормального делопроизводства, иначе рисковало превратиться в бесконечный пересказ в коридорах.
— Вы хотите отстраниться от всех текущих проектов? — спросила Марина Викторовна. — Нет. Только от связанных объектов. По остальным я готова работать и предоставить устройства для внутренней проверки по акту.
Она сняла очки и потёрла переносицу. Я видела, как она выбирает между защитой сотрудника и защитой учреждения. Ни один вариант не делал её злодеем, хотя в плохой день очень хотелось распределить роли проще.
— Директор может потребовать полный отпуск до завершения проверки. — Тогда пусть оформит приказ и основание. Увольняться добровольно я не буду.
Слова прозвучали спокойнее, чем я себя чувствовала. Раньше при угрозе семье или работе я старалась первой предложить максимальную жертву, чтобы другим не пришлось требовать. Очень удобная женщина: сама сокращала собственные права до того, как их успевали нарушить.
Марина Викторовна прочитала уведомление ещё раз.
— Оставайтесь на проектах без пересечения. Доступ к цифровому архиву музея ограничим до проверки ваших устройств, не к мастерским. И никаких комментариев прессе без согласования. — Согласна.
Я подписала акт передачи служебного ноутбука и вернулась в мастерскую. В акте перечислили не только устройство, но и границы ограничения: почта оставалась доступна с резервного терминала, бумажный архив — по журналу, мастерская — без изменений. Я прочитала каждую строку и попросила добавить срок пересмотра решения. Раньше я бы согласилась на неопределённое «до выяснения», чтобы не усложнять людям работу. Теперь неопределённость получала дату, ответственное лицо и подпись. На столе ждала икона с укреплённым красочным слоем. Работа, начатая до Северских, не знала о помолвке, утечке и ночи в гостевой комнате. Её проблема была скромнее: локальные вздутия, старая профилактическая заклейка и чужая небрежная промывка.
Я включила лампу.
Свет лёг на поверхность, и мир снова стал набором конкретных задач. Не спасением. Просто работой.
Через двадцать минут Нина Павловна принесла мне акт по материалам, которые я передала из усадьбы. Она не спрашивала, что случилось между мной и Матвеем, хотя наверняка уже знала половину музейной версии и две особенно выразительные выдумки. Вместо этого проверила номера файлов, поставила подпись и сказала, что директор распорядился хранить все связанные копии отдельно.