– Я тоже! Но почему ты так злобно разговариваешь с моей любимой женщиной?
Эти слова стали для Робби настоящим ударом: он был шокирован, ведь при виде Изумруд он осознал, что всем существом жаждал снова увидеть ее и сейчас, хотя прекрасные линии кузова его машины разорваны грубой сталью джипа, он думает только о том, как снимает с Изумруд ее светло-зеленое платьице и прижимает ее к себе, ощущая нежную кожу ее тела.
– Прости, Джейми, я не знал, что вы помолвлены… В любом случае давай с бумагами по-быстрому решим, а то я опаздываю в клуб.
– Мы не… – начала было Изумруд, жаждущая уточнить, что она не невеста Джейми. Она не знала почему, но в тот момент, несмотря на заметный синяк, проступавший на лице, надеялась поскорее прояснить, что нет, она не невеста Джейми, она свободна, свободна и готова упасть в эти крепкие руки, облаченные в рукава элегантной черной куртки, надетой поверх знаменитого килта Кейллеров в красивую сине-зеленую клетку.
Но она не смогла закончить фразу, потому что слова застряли в горле: Изумруд узнала женщину в васильковом, которая властно положила руку на локоть Робби. Да, это была она! Та самая женщина, которая месяца четыре назад купила двухсотпятидесятиграммовую банку черничного джема «Спящая красавица». Это была она! Вот почему джем испортился! Потому что леди Глориетта подарила его своей будущей золовке спустя четыре месяца после покупки!
И, будучи вспыльчивой, как все рыжие женщины, Изумруд не сдержалась и, указывая на гордую знатную женщину, крикнула:
– Теперь все ясно! Джем испортился потому, что эта леди купила его четыре месяца назад!
– Как ты смеешь, магазинная выскочка?! – вскричала леди Глориетта, и щеки ее зарделись румянцем. – Как ты смеешь клеветать, что я подарила просроченный джем дорогой Аэлите, младшей сестренке моего жениха? Совсем невинной двенадцатилетней голубке!
– А как ты смеешь сваливать на меня вину за то, что невинную голубку рвало? Это ты, ты, и только ты всучила девочке просроченный джем!
Джейми и Робби, в первые мгновения впавшие в ступор от такого резкого разговора, вмешались, и спустя полчаса обе пары разъехались, ощущая глубокую взаимную неприязнь. Но если для Джеймса Макбрайда и леди Глориетты Тревельян инцидент был только мимолетным беспокойством, то Изумруд и Робби расстались, охваченные смешанными чувствами, в которых жгучая страсть неразрывно соединялась с яростной обидой.
«Ах! – думал Робби, с заметным опозданием ступая на порог клуба. – Если бы не злой рок Кейллеров, как охотно я сделал бы тебя моей, ненавистная, чудесная, неотразимая Изумруд Лейт!»
Вторник
В 9:00 тринадцать из нас уже сидят в зале Читательского клуба. Все – не могу этого отрицать – немного взволнованы, всем не терпится узнать, что думает синьора Форнерис о том, что мы написали.
Нет только Джованны, мамочки из Бьеллы и Консолаты – элегантной дамы лет сорока пяти, которая вчера почти все занятие молчала и писала конспекты. На вид она казалась «дамой с гор» – одной из тех, кто живет на дорогих виллах на холмах над городом, я имею в виду самые настоящие виллы, а не старые развалюшки типа моего домика. Эти дамы, если уж приступают к сочинительству, обычно пишут автобиографические романы о своей семье, особенно о бабушках. Вчера после занятия Консолата на минуту задержалась поговорить с Леонорой Форнерис, а затем удалилась, простившись с нами с надменной любезностью, если это можно так назвать.