В какой-то момент она положила голову мне на грудь и долго слушала сердце.
— Оно бьётся быстро, — сказала она.
— Удивительно, правда?
— Не шутите.
— Хорошо.
Она подняла глаза.
— Вы всё ещё боитесь, что это всё исчезнет?
— Да.
— И я.
— Вы?
— Да. Только по-другому. Я боюсь, что завтра снова надену знак командира и решу, будто сегодняшняя я была ошибкой.
— Что тогда делать?
Алина подумала.
— Напомнить мне. Не требовать. Не упрекать. Просто напомнить, что я сама пришла.
— Обещаю.
— Осторожнее с обещаниями.
— Это я могу обещать.
Она улыбнулась.
Позже, когда мы вернулись на террасу, праздник ещё продолжался, но стал тише. Люди сидели группами, кто-то танцевал медленно, кто-то пил чай, кто-то смеялся у воды. Марина поймала мой взгляд издалека и подняла чашу фруктового вина в немом тосте. Зоя стояла рядом с Верой и что-то ей говорила; Вера делала вид, что не слушает, но слушала. Нина сидела у красного фонаря, держа в руках веточку винограда. Алина шла рядом со мной уже в кителе, со знаком командира на груди, но что-то в её лице изменилось. Не размягчилось для всех. Просто стало живее.
Комиссия не вмешивалась.
Светлана Романовна говорила с директором. Доктор Савин беседовал с Тамарой. Раиса Ильинична что-то отмечала в журнале. Праздник зрелого выбора, похоже, проходил без нарушений.
Именно поэтому я почти позволил себе поверить, что ночь закончится светло.
Почти.
Лидия Орлова появилась у края боковой галереи, когда Алина ушла к отряду завершать вечерний круг. Я стоял один у парапета, глядя на море. Красные фонари отражались в воде длинными дрожащими дорожками. В кармане лежали четыре жетона. На ленте — значок Веры из Б-7. На губах всё ещё жила Алина. В теле — усталость от счастья, которое оказалось не легче боли, просто иначе тяжело.
— Товарищ Воронцов, — сказала Лидия.
Я повернулся.
Она была не в служебной форме.
Я понял это не сразу, потому что Лидия даже без формы оставалась Лидией. Но серебряной линии у воротника не было. Вместо белого кителя — простое светлое платье строгого кроя, красная лента на запястье, волосы не так гладко убраны, одна прядь касалась щеки. Она выглядела не расслабленной — это слово к ней не подходило. Но менее неприступной. Женщиной, которая пришла не по протоколу, хотя протокол всё равно стоял где-то за её спиной.
— Лидия, — сказал я осторожно.
— Сегодня можно без “товарищ Орлова”.
— Тогда вы тоже без “товарищ Воронцов”?
Она посмотрела на море.
— В этом и проблема.
Холод медленно вернулся в грудь.
— Что случилось?
Лидия подошла к парапету и встала рядом. Не слишком близко. Но и не на служебном расстоянии. От неё пахло мятой, ночным воздухом и чем-то горьким, почти полынным.
— Комиссия запросила дополнительные медицинские данные по вашей нейротравме, — сказала она. — Стандартная процедура после такого вечера. Ускоренный доверительный контур, четыре жетона, признание командира, личная динамика отряда. Я ожидала запрос. Подготовила рамку. Хотела удержать проверку до финала смены.
— Но?
— Но в архиве медицинского корпуса есть первичная запись пробуждения. Не та, что выдавалась в общий журнал. Внутренняя. Для закрытого контура восстановления.