Глава 1. Путёвка для лучшего работника Союза.
Я умер в пятницу вечером, и в этом была какая-то особенно подлая насмешка мироздания.
Не в бою. Не за идею. Не спасая ребёнка из огня, не вытаскивая людей из перевёрнутого автобуса, не стоя на мостике гибнущего корабля с лицом, обращённым к шторму. Ничего такого, что потом можно было бы высечь на граните или хотя бы рассказать без стыда. Я умер после рабочего дня, который ничем не отличался от сотен таких же: серый офис, чужая злость, просроченный отчёт, звонок из банка, сообщение от управляющей компании, требование срочно закрыть вопрос, который месяцами не решали те, кто получал в три раза больше меня. Я умер, кажется, от усталости, хотя врачи, наверное, написали бы что-то умнее: тромб, сердце, сосуд, приступ, криз. Но я-то знал правду. Человека можно убить не ножом и не пулей. Его можно годами точить мелкой наждачкой, пока от него не останется только должность, логин, пароль и привычка отвечать “сделаю” даже тогда, когда внутри уже некому делать.
Последнее, что я помнил из прежнего мира, было небо над парковкой торгового центра. Низкое, мутное, забитое светом рекламных щитов. Я стоял возле машины, которую давно пора было продать, но продать было нельзя, потому что без неё было ещё хуже. Телефон дрожал в руке. На экране висело сообщение от начальника: “Алексей, жду файл сегодня. Это важно”. Ни “пожалуйста”, ни “извини, что вечером”, ни даже человеческого притворства. Просто жду. Просто сегодня. Просто важно. Для него — важно. Для меня — ещё одна капля в переполненную чашу, где уже плескались ипотека, алименты, стареющая мать, кредиты, бессонница, новости, цены, ощущение тупика и странная, давно поселившаяся в груди мысль, что мужчина в моём мире нужен всем, пока он способен тащить. Как только перестанет — его даже жалеть будут раздражённо, будто он подвёл производственный план.
Я помню, что хотел сесть в машину. Помню, как дверь не сразу открылась, потому что замок заедал. Помню вспышку злости такой бессмысленной, такой детской, что мне стало стыдно даже перед самим собой. Помню, как сердце вдруг ударило не в грудь, а куда-то в горло, в виски, в зубы. Воздух стал густым. Асфальт качнулся. Рекламный экран на соседнем здании показывал счастливую семью в ипотечной квартире, и у отца на картинке было такое довольное лицо, что мне захотелось рассмеяться. Наверное, я и рассмеялся. Или попытался. Потом телефон выпал из пальцев, ударился о землю, и вместо неба я увидел под ногами грязный снег, окурки, масляные разводы, чужой след от протектора и собственную ладонь, которая почему-то никак не могла упереться в асфальт.
Я подумал: “Только бы не сейчас”.
И тут же понял, что именно сейчас.
Темнота пришла не как занавес, а как выключение питания. Без музыки. Без тоннеля. Без голоса сверху. Просто меня больше не было — ни для начальника, ни для банка, ни для государства, ни для тех, кто привык, что я выдержу ещё немного. Последним чувством было даже не сожаление. Было унижение. Я не жил, не победил, не выбрался. Я просто сдох возле старой машины с неоплаченным кредитом, пока где-то в чате мигало новое уведомление.