— Не торопитесь, — сказала Лидия.
— Алексей… Воронцов.
Линия на панели дрогнула.
— Возраст.
— Тридцать семь.
Ещё одна дрожь.
— Первое место, которое приходит в память при слове “дом”.
Перед глазами вспыхнула не белая терраса “Артека-2” и не квартира Воронцова из файлов, которую я никогда не видел. Вспыхнула тесная кухня из прежней жизни. Тусклая лампа. Чайник с накипью. Телефон на столе. Счёт за коммуналку. Окно во двор, где кто-то ночью снова поставил машину на газон. Запах недосыпа, дешёвого кофе и старой обиды.
Я сжал зубы.
— Дом, — повторила Лидия мягко. — Не оценивайте. Просто смотрите.
Образ стал ярче.
Потом другой. Парковка у торгового центра. Снег, грязь, рекламный экран, телефон на асфальте. Я увидел собственную руку — прежнюю, не эту. Усталую, с сухой кожей, с царапиной у костяшки. Сообщение начальника: “Жду файл сегодня. Это важно”. Сердце ударило в горло. Воздух стал густым. Я снова падал.
— Стоп, — сказал я хрипло.
Свет мгновенно изменился.
Лидия убрала руки с висков, но не ушла далеко.
— Процедура остановлена. Вы здесь. Белая комната. “Артек-2”. Крымский автономный курортный округ. Две тысячи восемьдесят четвёртый год. Вы в безопасности.
Я дышал тяжело. Настолько тяжело, будто действительно снова упал на асфальт.
— Это не память Воронцова, — сказала она тихо.
Я открыл глаза.
Она стояла рядом с креслом. Спокойная. Но уже не такая холодная.
— Нет, — сказал я.
Одно слово. После него назад дороги почти не осталось.
— Чья? — спросила Лидия.
Я смотрел на неё и понимал, что могу соврать. Придумать травматический бред. Сказать, что не знаю. Сослаться на сон. На символическую память. На эмоциональную конструкцию. Но белая комната уже показала ей парковку, телефон, грязь, рекламу, смерть. Может быть, не так чётко, как мне. Но достаточно, чтобы она увидела: это пережито.
— Моя, — сказал я.
Лидия не отступила. Не нажала тревожную кнопку. Не позвала охрану. Только медленно опустилась на стул рядом с креслом, так что наши лица оказались почти на одном уровне.
— Вы утверждаете, что являетесь не Алексеем Воронцовым?
— Я не знаю, что утверждаю. Я проснулся в его теле. Или в его жизни. Или после его смерти. Я не понимаю. В моём мире СССР давно нет. Был. Потом распался. Потом от него остались споры, обиды, ностальгия, ненависть, старые песни и символы на сувенирах. Я жил в другом времени. В другой стране. В другой системе. Умер, кажется. Или потерял сознание. Очнулся здесь. В палате. С Тамарой. С морем. С вашим гербом на стене.
Я говорил всё быстрее. Как человек, который слишком долго держал воздух под водой и наконец вынырнул.
— Я не знаю, где настоящий Воронцов. Не знаю, почему я знаю то, чего он не должен знать, и не знаю того, что должен. Не знаю, почему руки работают лучше, чем память. Не знаю, почему этот мир существует. Но я не враг. Я не хочу ничего разрушать. Господи, Лидия, да я впервые за… впервые вообще увидел место, где людям не нужно каждый день выгрызать право не быть раздавленными.
Она слушала.
Только слушала.
И от этого было страшнее, чем если бы перебивала.