— Нет, — сказала она тихо.
На панели вспыхнул оранжевый индикатор. Потом второй. Потом один из графиков дёрнулся вниз и тут же выровнялся.
В динамиках прозвучал спокойный голос системы:
— Внимание. Фестивальный контур. Отклонение нагрузки. Резервный обход активирован. Уровень риска: наблюдаемый.
Никто не закричал. Никто не побежал. Наоборот, машинный зал стал ещё собраннее. Техники у пультов подняли головы, старший инженер быстро отдал команды, на мостиках люди заняли позиции. Где-то закрылась защитная дуга. На панели высветились маршруты перераспределения энергии.
Утопия не паниковала.
И именно это производило впечатление сильнее любой героической сирены. В моём мире даже мелкая авария часто превращалась в спектакль из взаимных обвинений, скрывания ответственности и бессмысленных звонков. Здесь система встретила сбой как взрослый человек встречает боль: отметил, локализовал, начал действовать.
Вера уже была у панели.
— Третий сектор, я же говорила, — бросила она. — Покажите фазу на старом распределителе.
Старший инженер вывел схему. Красная точка мигала в глубине нижнего уровня.
— Контактная группа Б-7, — сказал он. — Нагрузка ушла в обход.
— В обход ушла штатная линия. А фестивальный пик вечером даст обратный бросок через старый канал, если его не отсечь.
— Замена группы — три часа.
— У нас до фестиваля четыре, — сказала Вера.
— С допуском, подготовкой и охлаждением — пять.
— Значит, охлаждение обходим через локальную тень, группу меняем вручную.
Инженер посмотрел на неё так, будто она предложила не невозможное, а неприятно разумное.
— Риск ожога. Узкий проход. Нужен второй номер.
— Я возьму.
— Из смены?
— Из людей с руками, — сказала Вера и посмотрела на меня.
Я понял не сразу. Потом понял. И почти одновременно с пониманием браслет на запястье тихо вибрировал, будто медицинский сектор заранее выразил неодобрение.
— Он после нейротравмы, — сказал старший инженер.
— Он вчера на плавучей платформе держал блок под волной и не уронил, — ответила Вера. — Руки слушаются. Голова тоже иногда. Под моим контролем справится.
— Кольцова, это не учебный стенд.
— Именно поэтому мне нужен человек, который умеет слушать, а не показывать диплом.
Старший инженер посмотрел на меня.
— Товарищ Воронцов?
Я мог отказаться. По правилам “Артека-2” отказ от опасной технической работы после медицинского восстановления не считался бы трусостью. Это мне уже объясняли. Здесь вообще многое, что в прежнем мире назвали бы слабостью, считалось нормальным самосохранением. Но я видел глаза Веры. В них не было просьбы. Она не умоляла и не соблазняла ролью героя. Она оценивала: можно ли доверить этому человеку не красивую фразу, а настоящую работу в тесном горячем проходе, где ошибка будет не метафорой.
И вдруг я понял, что хочу, чтобы она доверила.
Не потому, что рядом с ней было жарко в том смысле, о котором я старался не думать. Хотя было. Не потому, что хотелось получить второй жетон. Хотя мысль о жетоне где-то на краю сознания вспыхнула красной искрой. А потому, что Вера Кольцова верила только делу. И если я сейчас отступлю, то навсегда останусь для неё героем по документам, которому можно улыбнуться на террасе, но нельзя дать в руки крышку настоящего узла.