— Вы опять осторожничаете, — сказала она тихо.
— С вами — да.
— Почему?
— Потому что вы слишком долго были сильной за всех.
Она посмотрела на меня, и строгая линия губ дрогнула.
— Сегодня я не хочу быть сильной за всех.
— Тогда будьте сильной за себя.
Она закрыла глаза на секунду.
Потом шагнула ближе.
Танец изменился. Не стал неприличным, не стал нарушением правил, но вся терраса, все фонари, вся музыка будто отступили. Её рука легла мне на плечо, моя — на её спину. Мы двигались медленно, почти не отрывая взглядов. Я чувствовал тепло её тела через форму, дыхание, едва заметную дрожь, когда я поворачивал её к морю и обратно. Алина больше не прятала, что хочет быть здесь. Не в отчёте. Не в протоколе. Не перед отрядом. Со мной.
Когда танец закончился, она не отстранилась сразу.
— В “Ласточку”, — сказала она тихо.
— Сейчас?
— Сейчас. По правилам праздника у нас есть право на закрытый разговор после открытого жетона. Комната доверия. Прозрачный режим. Без скрытия. Без спектакля.
— Алина…
— Я знаю, чего хочу. Не заставляйте меня доказывать это второй раз.
Мы ушли с террасы не тайно.
Именно это сделало момент сильнее. Никто не свистел, не отпускал пошлых шуток, не изображал, что ничего не видит. “Красная Заря” видела. Комиссия видела. Лидия видела. И это не было позором. Алина Северова, совершеннолетняя участница взрослой смены, командир отряда, выдала жетон доверия и шла с куратором в комнату доверия. По правилам. По собственному выбору. Под защитой культуры, которая не продавала желание и не запрещала его.
В “Ласточке” было тихо.
Комната доверия светилась мягко. Дверь оставалась не запертой, только прикрытой; стеклянная стена выходила на боковую террасу, где горел один красный фонарь. Снаружи виднелось море. Это было уединение без тайны, близость без подполья. Странная для моего прошлого мира форма свободы.
Алина вошла первой.
Потом остановилась посреди комнаты и медленно сняла знак командира с груди. Не бросила. Положила на стол. Рядом — красную ленту. Потом повернулась ко мне.
— Сейчас я не командир, — сказала она.
— Я помню.
— Нет. Сегодня иначе. Вчера я разрешила себе хотеть. Сегодня я выбрала при всех. Это больше.
— Да.
Она подошла ближе.
— Мне страшно.
Эти слова, произнесённые Алиной, ударили сильнее любого признания.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Я не боюсь вас. Не боюсь близости. Не боюсь отряда. Я боюсь, что если позволю себе быть живой, то потом не смогу снова стать примером.
— Пример, которому нельзя быть живым, рано или поздно становится памятником.
— Красиво. Ненавижу, когда вы говорите красиво в нужный момент.
— Я могу сказать грубее.
— Не надо.
Она сама коснулась моего лица ладонью. Вчера на террасе это было почти отчаянно. Сегодня — сознательно. Она смотрела, как её пальцы ложатся на мою щеку, как я не отвожу взгляд, как не пытаюсь взять больше, чем она даёт.
— Я хочу быть выбранной не последней, — сказала она. — И понимаю, что уже не первая. Это глупо.
— Нет.
— Глупо. Но правда.
— Вы не последняя. Вы та, кто смогла выбрать, когда выбор стал самым трудным.