– А чего он такой… – спросил шепотом Артур, изображая пальцами странные знаки, – видимый?
– Прозрачность меняется со временем, – пояснила я, пристально следя за духом. С ходу приветствовать новоумершего не стоит: они часто бывают агрессивными. Сначала следует понаблюдать. Тем более что сейчас день.
Люциан Морли равнодушно скользнул по нам взглядом, недовольно скривил губы, заметил собственное тело у себя под ногами и высокомерно произнес:
– Что за вульгарная проекция? Я не позировал для этого образа! И ракурс совершенно неверный. И освещение! Кто ставил свет? Безвкусица! А поза? Я требую, чтобы меня положили в эстетически правильную позицию! Хорошо хоть сегодня лучший халат надел, пусть и не люблю в нем творить. Жалко парчу краской портить.
Не к месту вспомнилась старая некромантская шутка: выходя из дома, всегда надевай чистое белье, ведь неизвестно, кто на него будет любоваться. Не исключено, что работник морга.
– Господин Морли, – я осторожно попыталась прервать поток негодования художника, – вы понимаете, что мертвы?
– Нет, – всплеснул руками дух, – просто прилег на пол и высунул язык. Рисовал, рисовал и устал. Я ждал! Я верил! Я надеялся, что этот миг настанет!
– Вы хотели умереть? – Артур удивленно приподнял брови.
– Чем трагичнее окончание жизни художника, тем ценнее потом станут его творения, – Морли задрал призрачный нос. – Как удачно все совпало: и убийство, и выставка, и разоблачение. Теперь мои картины будут только в частных коллекциях.
– Это же просто отлично, – закивала я с видом знатока. – Даже по этой, – я указала на мольберт, – видно ваше мастерство.
– «Дама в саду»? – небрежно поморщился Морли, но я‑то заметила, как он польщенно улыбнулся и тут же спрятал улыбку. – Так, набросал от нечего делать. Но даже в простых работах я отдаю себя целиком. Вы не найдете ни одной моей картины, про которую критики могли бы сказать: «Халтура!»
– Но все же «Даме» не хватает нескольких мазков, – я наклонила голову к плечу, притворяясь экспертом. – Вас прервали в процессе?
– Прервали? – Люциан театрально схватился за грудь. – О, как это грубо – «прерван». Лучше сказать – «был оборван на пике вдохновения». Я растворялся в мазках, сливался с палитрой, постигал абсолют… Не замечал ничего вокруг: ни звука, ни движения. Только цвет, форма, гармония…
– То есть вы не видели убийцу? – уточнил Артур.
– Разумеется, не видел! – Люциан возмущенно взмахнул полупрозрачной рукой. – Когда творю, мир перестает существовать. Остается лишь холст и истина, которую я воплощаю.
– А кого вы подозреваете? – Артур скрестил руки на груди. – У вас наверняка были завистники?
Люциан горделиво рассмеялся:
– Завистников и врагов у меня немало – это факт. Такова участь гения. Да и сама творческая среда… токсична, знаете ли. Крамер, к примеру, сильно разозлился, когда я отказался продавать ему картины по смешной, в моем понимании, цене. Или тот же Хилт, который всегда второй после меня – что во времена учебы, что сейчас. Уэмберли, потерявший огромную прибыль из‑за того, что я обратился к его конкуренту для проведения выставки. Еще есть одна особа… – он сделал драматическую паузу, – …чья будущность окажется под ударом после открытия моей выставки.